Позвольте нам искать нашими собственными сердцами и разумами истинное значение правильного и неправильного.
Мы живём и умираем (в основном умираем) в отравленной среде глубоко укоренившегося морального помешательства, социальной болезни и политических иллюзий.
«Праведные и справедливые»! — лицемеры! обманщики! Враги всего, что благородно, отважно и мужественно!
Разрушители самоутверждения! Истребители героизма! Ах, если бы был у меня легион демонов, чтобы свернуть вам шеи.
Распятый еврейский раб (погубленный властью) принят за бога, за стандарт для оценки всего человечества. Вот почему личная доблесть и благородство мыслей в таком ужасном упадке.
Христианские государства в рабстве! Мужественность обесценена! Наша раса предана!
Глава VI Любовь, женщины и война[345]
Лучшие борцы есть лучшие производители расы. Это вердикт биологии и инстинктивная вера всего женского мира.
При отлитии органической природы во все её разнообразные формы, любовь и война (с сопутствующими им проблемами и связанными с ними последствиями) есть два самых сильных фактора. Битва есть печь, которая с полным пониманием была предусмотрена для химического отделения одушевлённого шлака от золота. Сексуальное влечение есть сплав, который впоследствии объединяет золотые крупицы, из века в век увековечивающие отобранные качества — физическую красоту, силу, храбрость, выносливость — или наоборот. «Я убеждён, — пишет Дарвин, — что естественный отбор был главным, но не единственным средством модификации».
Та же мысль была озвучена Драйденом[346] в более сентиментальном, но в равно заставляющем задуматься сочинении:
Счастливая, счастливая, счастливая пара, Никто кроме храброго, Никто кроме храброго, Никто кроме храброго не достоин красавицы.Гераклит[347] сжал это в менее многословное заключение: «Борьба есть родительница вещей». Даже Соломон (убелённый сединами царь) воспел это в типичных восточных строфах: «Крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы её — стрелы огненные; она — пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её».
Битва является методом, посредством которого достойные завести потомство убедительно доказывают своё право. Животные, растения, птицы, рептилии и рыбы — все существуют в окружении нескончаемой половой конкуренции и войны — точно так же и люди. Органическая жизнь есть один непрерывный круг любви и войны. Сексуальность и убийство идут рука об руку.
Бактерия терзает бактерию — микроорганизм воюет с микроорганизмом — акула ест акулу — тигр борется с тигром — лев разрывает льва — орёл убивает орла, а человек сражается с человеком — за благосклонность самки — или для разграбления побеждённых. «Мир на земле и кроткое милосердие»[348] — не что иное, как лепет сумасшедшего. Даже овца, самое «христианское» животное, устраивает жуткие дуэли — в надлежащий сезон.
Нет иной земной страсти до такой степени свирепой, дикой, эгоистической, как сексуальная страсть, и она является телесным базисом всей человеческой «любви» — даже самой неземной и романтической. Повсюду «сезон любви есть сезон сражений», и когда огонь сексуальности тускло тлеет в человеческой нации, её представители недостойны свободы, потому что они недостойны воспроизводить своё потомство.
Топинард[349] объясняет, как сексуальность работает среди обитающих в море позвоночных: «В ноябре самцы Atrocephali (морского котика[350]) прибывают на Фолклендские острова и рассеиваются по побережью. В декабре прибывают самки, и незамедлительно повсюду начинают проводиться жестокие битвы за обладание ими. Семейная жизнь протекает у них так же, как у людей. Если самки ведут себя плохо, самец наказывает их, тогда они припадают к его ластам, просят у него прощения и проливают обильные слёзы. Временами самцы и самки плачут вместе».