— Скажите… — проговорила она игриво. Она сидела рядом с отбросами на корнях с непринужденным видом. Жизнь ее уже была отмечена червоточиной, как загнивающий плод. Она была безоружна — в ней не было ни прелести, ни обаяния, которые могли бы послужить ей защитой. Сердце его дрогнуло от сознания потери.
— Родная моя! Остерегайся…
— Чего? Почему вы уходите?
Он подумал: может ведь человек поцеловать собственную дочь, и подошел ближе, но она отпрянула.
— Не трогайте меня, — крикнула она своим прежним пронзительным голосом и хихикнула.
Каждый ребенок рождается с каким-то представлением о любви, подумал он. Его впитывают с молоком матери; но от родителей и друзей зависит, какого рода любовь он узнает — спасающую или губящую. Разврат — тоже род любви. Он видел, что она увязает в этой жизни, точно муха в липучке. Рука Марии всегда готова ударить; Педро ведет в темноте разговоры, неподходящие для ее возраста; полиция прочесывает леса, — всюду насилие. «Боже! — молился он. — Дай мне любой род смерти, без покаяния, пусть в грехе, — только спаси это дитя».
Ему полагалось спасать души; это казалось так просто когда-то: нужно было читать проповеди в конце мессы, организовывать религиозные общества, пить кофе со стареющими дамами у зарешеченного окна, освящать дома, куря ладаном, носить черные перчатки… это было так же легко, как, например, копить деньги; теперь это стало тайной. Он сознавал свою полную непригодность.
Он опустился на колени и притянул девочку к себе. Она хихикала и вырывалась.
— Я люблю тебя. Я твой отец и люблю тебя. Постарайся понять это. — Он крепко держал ее за руку, и вдруг она затихла, глядя на него. — Я бы отдал свою жизнь, что жизнь — душу бы отдал, родная моя, родная, постарайся понять, что ты драгоценна.
Была глубокая разница — он всегда знал это — между его верой и их: политические вожди народа пеклись только о таких вещах, как государство, республика, а ему этот ребенок был дороже целого континента.
— Ты должна беречь себя, — сказал он, — потому что ты такая нужная. Президента в столице охраняют вооруженные люди, а тебя, моя девочка, — все ангелы Неба.
Она смотрела на него темными, бездумными глазами. Он понял, что пришел слишком поздно.
— До свидания, родная, — сказал он и неловко поцеловал ее, полубезумный, стареющий человек.
Как только он отпустил ее и побрел, ковыляя, к площади, он ощутил, что за его сгорбленными плечами весь этот мерзкий мир окружил ребенка, грозя погубить его. Мул ждал его у ларька с газировкой.
— Идите лучше на север, отец, — сказал один из мужчин и остановился помахать рукой.
Нельзя иметь человеческие привязанности… Вернее, нужно любить каждую душу, как собственного ребенка. Страстная потребность защитить должна распространяться на весь мир. Но он чувствовал, что у него она сосредоточена на одном существе, и томился, словно животное, привязанное к дереву. Он повернул мула на юг.
Он фактически шел по следам полиции; пока он двигался медленно, не догоняя отставших, этот путь казался вполне безопасным. Сейчас ему так необходимо раздобыть вина, и притом виноградного. Без этого он бесполезен; с таким же успехом можно бежать на север в безопасный штат за горами, где самое худшее, что его ожидало, — это штраф, точнее, несколько дней тюрьмы за неуплату штрафа. Но он еще не был готов окончательно сдаться — каждая маленькая капитуляция должна быть оплачена продлением испытаний; сейчас он чувствовал потребность принести хоть какую-нибудь жертву за своего ребенка. Он останется еще на месяц, еще на год… Трясясь на муле, он пытался подкупить Бога, обещая Ему быть твердым.
Мул остановился как вкопанный. На тропе поднялась зеленая змейка и тут же, шипя, скрылась в траве, словно кто-то чиркнул спичкой. Мул двинулся дальше.
Когда священник приближался к деревне, он слезал с мула и пробирался пешком как можно дальше, чтобы разведать — там могли оказаться полицейские. Потом он быстро проезжал через деревню, никому ничего не говоря, кроме Buenos dias, а на лесной тропе снова ехал по следу лошади лейтенанта. Сейчас он уже плохо понимал, что происходит: ему только хотелось отъехать как можно дальше от деревни, где он провел эту ночь. В руке он все еще держал клочок смятой бумаги. Кто-то привязал к его седлу гроздь — бананов пятьдесят — рядом с мачете и небольшим мешком, в котором был запас свечей; время от времени он съедал по банану, спелому, раскисшему и коричневому, с привкусом мыла. От них над губой оставался след, похожий на усы.