Отчаявшись и окончательно вымотавшись от напряженной работы, Танаев присел в двух шагах от ларца, с тоской глядя на волшебный меч и осознав наконец всю тщетность своих усилий. Воистину «близок локоть — да не укусишь!». В древних пословицах и поговорках всегда скрыто много мудрости, а иногда в них таится незаметный с первого взгляда, но очень важный смысл.
Существовали люди, которые могли укусить свой локоть. Их называли йогами. С помощью специальных тренировок они делали свое тело гибким, а мозг способным к полному очищению и растворению в нирване мира. Они умели разговаривать с деревьями и камнями. Все предметы были для них живыми, поскольку они считали, что все на свете объединено великим космосом и является его продолжением… Они были способны уловить и понять эту связь. Танаев чувствовал, что где-то здесь, внутри этой мудрости, таился ответ на то, как решить вставшую перед ним проблему…
Прикрыв глаза и слегка расслабившись, не уходя полностью в ментал, он прошептал, не размыкая губ: «Иди ко мне!» — и меч слегка шевельнулся. Глеб знал это, хотя и не видел самого меча, вернее, видел его не глазами, а своим мысленным взором.
— Иди ко мне! Ты ведь хочешь обрести хозяина! А мне ты нужен для праведного дела. Я никогда не обагрю твое лезвие кровью невинного — обещаю! — Глеб вложил в эти слова всю свою ментальную силу, и меч шевельнулся вновь. На этот раз он приподнялся и слегка развернулся в сторону Танаева, словно желал получше рассмотреть дерзнувшего обратиться к нему человека.
— Иди ко мне! — властно приказал Танаев, вложив в этот мысленный приказ всю свою незаурядную волю. Меч дернулся и ударился о поверхность ларпа-Раздался звон, и по прозрачной преграде пробежали трещины.
— Не делай этого, — послышался шепот еще не проявившегося в реальности виртуального кота, — это слишком опасно! Этот меч принадлежал когда-то самому Зевсу, и у него есть страж. Мне бы не хотелось потерять своего должника до того, как ты полностью расплатишься со мной! И даже если тебе удастся победить стража, владение этим мечом само по себе смертельно опасно!
— Исчезни! Не мешай мне! — рявкнул Танаев на кота, и шепот Йоркширца немедленно растворился в сгустившемся в плотный комок пространстве.
Что-то происходило. Что-то очень опасное рождалось в глубине этого пространственного кокона. А меч между тем, раскачиваясь внутри своего саркофага, как на качелях, наносил по его поверхности все новые удары. Трещин становилось больше, и постепенно они углублялись, покрывая уже всю поверхность ларца.
Вскоре неизбежно должен был последовать завершающий удар, который сметет преграду, столько лет державшую меч в заточении.
Однако прежде, чем это произошло, Танаев увидел, как пол в десяти шагах от него разверзся, образовав многометровую дыру, из которой наружу метнулись языки багрового пламени. Пахнуло жаром, от которого затрещали волосы на голове и задымилась одежда. От сжавшего сердце ледяного ужаса, волной хлестнувшего из огненной ямы, хотелось закричать и броситься бежать отсюда без оглядки. Но Танаев не сдвинулся с места и через несколько мгновений увидел, как в образовавшийся провал откуда-то снизу, из самого центра огненного ада, просунулась чудовищная морда пса.
Сначала одна, и сразу же за ней последовала вторая и третья. Зверь приподнялся, и теперь можно было увидеть, что все три морды соединялись с туловищем короткими толстыми шеями.
Размерами монстр был раза в два больше слона, но пока что над поверхностью дыры была видна лишь верхняя треть этого чудовища. Лапы скрывались внутри огненной дыры. Но этих трех морд было достаточно, чтобы Танаев прошептал побелевшими губами имя чудовищного пса: Цербер, страж ворот древнего ада. Бессмертный пес, убить которого невозможно… Так вот кто был хранителем меча, вот о ком пытался предупредить его Йоркширец.
Несколько раз лапы, вооруженные кривыми когтями, показывались над краем огненной пропасти, скрывавшей туловище, и, опираясь на ее край, пытались приподнять тело Цербера. Но каждый раз края отверстия, не выдержав чудовищного веса, обламывались, и тогда над поверхностью пола оставались лишь три оскаленные морды, все шесть глаз которых, обведя зал, сфокусировались наконец на Танаеве.
— Что ты здесь делаешь, смертный?! — голос пса был подобен грому, от которого с потолка посыпались каменные глыбы. Членораздельная речь давалась Церберу с трудом и прорывалась сквозь хрипы и завывания.
Но уже сам факт, что Цербер мог говорить и, следовательно, понимал человеческую речь, дал Танаеву проблеск надежды.