Кроме того, не признаваясь в этом самому себе Глеб надеялся получить весточку от Леоны, которая обещала разыскать его, как только будет возможно. И, конечно, проще всего ей будет его отыскать, обзвонив менеджеров ведущих отелей.
Фамилия Гренаров, значившаяся в его новых документах, ей известна, и Глеб лелеял надежду, что она захочет ему позвонить просто так, без всякой на то необходимости. В мотеле между ними возникла взаимная симпатия. Он помог Леоне избавиться от чужого сознания, вторгшегося в ее психику, и мог рассчитывать хотя бы на благодарность, но ни звонка, ни записки у менеджера отеля не было. Каждое утро, спускаясь в бар, чтобы выпить чашку утреннего кофе, он был вынужден бороться с собой, чтобы не свернуть к конторке и не задать менеджеру все тот же порядком надоевший тому вопрос: не было ли для него какой-нибудь почты…
Дни тоскливо текли один за другим, а он по-прежнему пребывал в неизвестности. Хуже всего было то, что до начала турнира оставалось меньше недели, а Глеб все еще не знал, сможет ли принять в нем участие.
Удивляла таинственность, окружавшая это событие. Едва он пытался завести разговор о турнире в баре отеля, где поневоле вскоре стал завсегдатаем, благо алкоголь не оказывал на его организм никакого действия, все мгновенно смолкали и начинали переглядываться, словно он спрашивал о чем-то неприличном.
В конце концов он постарался убедить себя в том, что участие в турнире — не единственный путь к достижению поставленной перед собой цели. Существовали десятки других, гораздо более надежных способов убрать с политического горизонта империи мешавшего ему человека. Беда была в том, что убийство канцлера раз и навсегда перекроет ему все легальные пути воздействия на политику империи и, в сущности, окажется бесполезным.
Трижды Глеб назначал себе крайний срок ожидания, после которого следовало начать действовать, и трижды переносил его. Несвойственные Танаеву хандра и покорность судьбе овладели им настолько, что в конце концов он отказался даже от своих ежедневных визитов в бар и попросил приносить утреннюю чашку кофе к нему в номер.
Это случилось после того, как Глеб обнаружил в местной газете извещение о том, что человек, на помощь которого он так надеялся, лейтенант-полковник Храменко внезапно скончался от сердечного приступа. Враги Танаева вновь оказались на шаг впереди него.
В один из таких особенно пакостных дней, когда за окном моросил мерзкий промозглый дождь, а победное шествие Глеба по нижнему миру, его визит к Прометею казались выдуманной кем-то байкой, не имеющей к нему никакого отношения, он валялся в постели, дожидаясь прихода слуги из бара. Когда в дверь постучали, Глеб рявкнул: «Войдите!», забыв, что бой из бара извещал о своем прибытии звонком. Поскольку никто ему не ответил, пришлось вставать, поворачивать ключ в замке и широко распахивать дверь. За которой стоял хозяин отеля, собственной персоной. На лице Танаева было такое выражение, что этот дородный властный мужчина, привыкший командовать десятками слуг, невольно попятился.
— Для вас прибыла почта, господин Гренаров! Ее Доставили прямо из канцелярии Его Высочества! я попросил посыльного подождать, пока вы спуститесь, но он отказался и велел передать этот пакет лично вам в руки, что я и делаю, нижайше надеясь, что вы не станете спускать меня с лестницы за столь неурочное беспокойство!
Хозяин отеля не подозревал, насколько его неуклюжая шутка близка к истине. Молча выдернув пакет из рук совершенно опешившего мужчины, Танаев захлопнул дверь перед самым его носом и, не выпуская добычу из рук, вновь повалился на кровать.
В такие вот ответственные моменты, когда вся его жизнь могла резко поменять направление, он не спешил навстречу судьбе, старательно изображая полное безразличие. В конце концов, он ждал так долго, что заслужил право на небольшую месть самому себе.
Да и не ждал он хороших известий после гибели Храменко. Глеб чувствовал, что сердце его с каждой минутой ускоряет свой ритм, а пальцы, не подчиняясь логике, гладили плотную бумагу пакета, словно пытались нащупать внутри этой серой, казенной оболочки, запечатанной сургучными императорскими печатями, небольшой листочек бумаги с запиской, которая в этот момент была для него дороже всего остального.