— Но ты же знаешь, что я не могу пойти на эту вечеринку, правда? Не думаю, что ты поверишь, но мы старались держаться в тени. Учитывая мое положение, о том, чтобы пойти на вечеринку братства, не может быть и речи, — объяснил я.
— Что ж, тогда, приходи туда ближе к восьми и жди снаружи. Встречу тебя и сделаю все возможное. Но позволь прояснить одну вещь: я не шутил тогда. — Он ткнул в меня пальцем. — Если с Обри все получится, и вы снова будете вместе, тебе лучше больше не причинять ей вреда. Если все-таки ты снова это сделаешь, будешь отвечать передо мной.
— Принято к сведению.
Он засунул руки в карманы и, бросив на меня последний предупреждающий взгляд, направился к дорожкам, ведущим в Куинз-парк.
Я не стал терять времени даром. Я бросил свои вещи на пассажирское сиденье и запрыгнул в машину. Уже собирался трогаться с места, когда вспомнил о сумке, которую дала мне Джули. Я вытащил ее из сумки с ноутбуком. К внешней стороне пластиковой упаковки был прикреплен сложенный листок бумаги. Я осторожно достал его. На нем был почерк Обри, но слова Офелии:
«…воспоминания о тебе,
Которые я так долго хотела сказать.
Прошу, прими их.
Иисус. Передо мной развернулась череда воспоминаний: как я сидел рядом с Обри в театре «Харт Хаус», когда на сцене разыгрывалась шокирующая сцена расставания Гамлета и Офелии; опьяняющее чувство быть так близко к ней в стенах театра и желание наклониться и поцеловать ее; затем, зная, что она была больна и я был бессилен помочь ей; и отчаянная зависть, которую я испытал, когда появился Мэтт, чтобы увести ее наверх, в их квартиру. Именно тогда семя моей ревности — причем, по-видимому, необоснованной — пустило корни, чтобы незаметно прорасти в моем сердце в течение последних трех недель.
Я потрясла головой, чтобы прогнать болезненные образы из головы, прежде чем достать сумку. Календарь. Обри вернула его. Я открыл его на марте — она перестала вести обратный отсчет. В понедельник, девятого марта, был последний красный крестик. Я закрыл календарь с удрученным вздохом и положил его на сиденье рядом с собой.
Я снова полез в сумку и вытащил свою черную футболку. Я развернул ее, и оттуда выпали полосатые перчатки. Я поднес футболку к лицу и глубоко вздохнул. Я все еще чувствовал запах своего одеколона, но в нем чувствовался и безошибочный аромат Обри — фруктового мыла или духов, которыми она пользовалась. Так, значит, она пользовалась им? Возможно, в понедельник вечером, перед эмоциональным потрясением вторника?
Но теперь она не хотела иметь при себе ничего другого, что напоминало бы ей о наших недолгих отношениях.
Бросив рубашку и перчатки на пассажирское сиденье, я в последний раз заглянул в сумку. На дне лежал листок — страница, вырванная из Антологии Нортона. Это был отрывок из третьего акта «Отелло», и одна из строчек Яго была подчеркнута:
«Мелочи, легкие, как воздух
Сильны ли ревнивые подтверждения
В качестве доказательства священного писания».
На полях Обри написала:
Ты умный человек, Дэниел.
Я верю, что ты сможешь с этим разобраться.
Я рухнул обратно на стул. Господи Иисусе. Эти слова на странице — Яго — показали, как легко найти доказательства, на которых можно основывать обвинения, когда подозрения полностью вытесняют все рациональные мысли.
Что я наделал? Я подумал, что, возможно, я действительно болен.
Черт, черт, черт. Мэтт был прав. Я облажался. Как, черт возьми, я мог искупить свою вину? Было ли уже слишком поздно? Я выехал со своего парковочного места. У меня было миллион дел, и нужно было действовать. Немедленно.
Пока ехал, я лихорадочно планировал свой маршрут домой, заехал в химчистку, чтобы забрать костюм. Затем в парикмахерскую, чтобы подстричься. Перед тем как отправиться домой, я заехал заправиться, а потом в автомойку.
В голове стоял рой мыслей, когда я размышлял о визите Мэтта. После того, как я так недвусмысленно ненавидел его в течение стольких недель, мне было трудно смириться с его сегодняшними действиями. Он питал ко мне такую же неприязнь, как и я к нему, и все же он пришел ко мне специально, чтобы выступить в защиту Обри. Это потребовало огромного самоотвержения. Его великодушие пристыдило меня. Он полностью разоблачил меня, доказал, что он лучше меня. Как я мог быть выше этого?
Ответ маячил передо мной, столь же очевидный, сколь и неизбежный. Мне нужно было рассказать Обри правду.
Всю.
Собираясь вечером в «Кэп-хаус», я уставился на свое отражение в зеркале, размышляя, стоит ли мне бриться.