— Да, здесь есть такая.
— Хорошо, попробуй включить, — сказал я.
Я прибавил громкость, вопреки всему надеясь, что текст песни смягчит ее. Мне было бы легко сказать ей, что я не могу должным образом выразить свои чувства, поэтому решил позволить песне говорить за меня — по крайней мере, на данный момент.
Она посмотрела на меня боковым зрением.
— Дэниел, — сказала она. Ее тон был душераздирающим.
— Тсс. Послушай.
Я пытался сосредоточить свое внимание на дороге, борясь с нахлынувшими эмоциями. Обри, ломая руки, смотрела в пассажирское окно, возможно, такая же разбитая, как и я.
Каким-то образом мы добрались до бульвара Лейкшор. Я повернул направо, продолжая удаляться от центра города. Движение было небольшим, и теперь, когда мне больше не хотелось кричать на каждого водителя, я сосредоточился на том, чтобы найти тихое место для остановки.
Я оглядел парковки на обочинах бульвара, потом вспомнил, что Пале-Рояль находится чуть дальше, сразу за клубом «Бульвар». Идеальное место для разговора. Я улыбнулся, подумав, бывала ли там когда-нибудь Обри. Скорее всего, нет. Теперь я был взволнован — мне не терпелось разделить с ней это чудесное место. Как же быстро я забыл, что мне предстоит проделать чертовски много работы, прежде чем смогу рассчитывать на то, что она захочет хоть чем-то поделиться со мной.
Я еще раз украдкой взглянул на нее. Песня подходила к концу, и Обри грызла ноготь на большом пальце. Когда из динамиков донеслась последняя нота, я протянул руку и выключил стерео. Я никак не мог справиться со следующей песней. Впереди на темном бульваре виднелся дворец Пале-Рояль. Я заехал на оживленную парковку, зарулил на свободное место и заглушил двигатель.
Что теперь?
— Это была хорошая песня, — сказала она напряженным шепотом.
— Я слушал её в среду, и это, черт возьми, чуть не убило меня, — признался я.
Она не ответила, вместо этого устремив взгляд в окно, за которым мерцало озеро, а огни фонарей на набережной отражались в волнах. Пропасть между нами казалась непреодолимой.
Несмотря ни на что, я должен был попытаться.
— Обри, как это случилось? — Я изо всех сил старался сохранить почтительный тон. Я не хотел, чтобы она подумала, будто я ее в чем-то обвиняю.
— Надеюсь, это риторический вопрос, — сказала она с усталым выражением лица.
Я на мгновение уставился на озеро, прежде чем снова посмотреть на нее.
— Не думаю.
— Значит, ты хочешь знать?
— Полагаю, самое время дать тебе возможность сказать то, что ты хотела сказать мне во вторник. Я уверен, что мне не понравится то, что я сейчас услышу, но это не значит, что у тебя не должно быть возможности сказать это. Я обещаю выслушать тебя, если ты тоже дашь мне возможность объясниться.
— Хорошо. Что ж, Дэниел, на этой неделе ты вел себя крайне ужасно.
— Скажи, что я должен был сделать? Очевидно, мне нужно кое-чему научиться.
— Читать нравоучения учителя — не по мне.
Я мрачно улыбнулся.
— Твоя сверхъестественная способность придумывать что-то вроде шекспировских реплик впечатляет, но, думаю, сегодня ты уже превзошла саму себя в этом отношении. Я хочу, чтобы сегодня со мной поговорила ты, Обри, а не Офелия, не Клеопатра, не Дездемона и не принцесса Франции. Ты.
— Я даже не знаю, с чего начать. — Она покачала головой. — Как ты мог предположить, что я изменю тебе с Мэттом после того, что мы провели вместе на прошлой неделе? Неужели ты действительно не веришь в меня? Это ранит. Очень сильно.
Я сделал поспешные выводы; теперь я это понял. Я также с непоколебимой уверенностью знал, что она заслуживает правды. Ей нужно было знать, почему я был в таком замешательстве — что это было отражением не ее характера, а моих собственных проблем и страхов. Господи, с чего начать?
— Обри? — Я потянулся, чтобы взять ее за руку.
— Пожалуйста, не надо. Не сейчас, Дэниел. Я не могу.
Я вздохнул, обескураженный и отчаянно желающий прикоснуться к ней.
— Я не выдержал во вторник. Наша ссора на выходных вывела меня из себя. Все, что произошло на этой неделе, восходит к той чертовой поездке на такси.
— То есть хочешь сказать, что это я во всем виновата, потому что был слишком настойчива?
— Нет, я совсем не это имел в виду. Ты хоть представляешь, как сильно я хотел увезти тебя к себе домой? Я был так близок к этому, и это меня по-настоящему напугало. Я знаю, что мы уже перешли черту, Обри. Мы не можем вернуться назад. Но мысль о том, что все может зайти еще дальше, заставляла меня ненавидеть себя. Я не мог этого сделать. Но, Боже, я хотел. Правда.