Баранов в совхозе «Даёшь» не было. Был крупный рогатый скот и птица, которых совхозники в основном и обслуживали. Тем и жили. Поставка яиц и мясомолочных продуктов городским магазинам не приносило совхозу ощутимого дохода то ли из-за ужасной конкуренции с импортными продуктами (как объясняло совхозникам их нищету совхозное начальство), то ли из-за неумения этого начальства наладить каналы сбыта вкупе с традиционным, как берёзки на русском лубочном пейзаже, подворовыванием (как объясняли это себе сами совхозники, чтоб не так тошно было). Но в целом жили. Как говорил директор совхоза товарищ Сермяжный, «с голоду-то, чай, никто не пухнет». Пухнуть-то не пухли, но хотелось чего-то большего, мечталось о каком-то развитии. Может быть оттого, что зажрались, как объясняло совхозникам их «странные» желания совхозное начальство. Или потому что на дворе давно третье тысячелетие и жизнь требует соответствовать новому веку, а не ликовать при виде керосиновой лампы, когда неделями нет электричества.
А тут наметился полный развал. Очистные сооружения бывшей фанерной фабрики, от которой остались одни стены без крыши и с пустыми глазницами, демонтировали и приготовили к продаже. Со дня на день ожидали приезд покупателей. Должны были приехать казахи, туркмены и эстонцы. Даже какой-то тендер собирались провести между ними, который товарищ Сермяжный упорно называл «трендером».
– Вот приедут и будут трендеть, – растолковал для себя значение незнакомого слова совхозный сторож Климыч, встречая утро решающего дня на своей завалинке у столовой.
– А интересно было бы на иностранцев поглядеть! – мечтательно подпёрла щеку пухлой ладошкой повариха Ксюша, выглядывая из окна.
– Какие с них иностранцы? – уничижительно сморщился Климыч. – Тоже мне, визит зарубежных гостей!
– А как же? – удивилась Ксюша. – Теперь же вокруг нас сплошная заграница. Теперь и Москва заграницей кажется.
– Да уж, – зевнул тракторист Кешка Молотков, читавший районную газету в кабине трактора «Беларус» напротив столовой. – Осталось ещё нашему совхозу объявить суверенитет и в Евросоюз попроситься, или куда там нынче принято вступать нищете всякой.
– Хе-хе-хе, кхе-кхе, – закашлялся смехом сторож.
– А всё-таки жалко, – задумчиво сказала Ксюша.
– Чего жалко-то? – не поняли мужчины.
– Духи фирмы «Дзинтарс», вот чего! Духи такие были в советское время, пока все народы Советского Союза меж собой не разжопились. Они раньше всюду продавались, даже в нашем Доме Быта. Чудо были, а не духи. Французские им и в подмётки не годятся, не при французах будь сказано.
– А ты нюхала, что ли, французские? – скептически спросила агротехник Лилия, сидевшая на мешках с удобрениями, ожидая машину, чтобы вывезти их в поле. – Мы французскими духами и близко не дышали. Для нас духи разливают в Мытищах.
– Мне и не надо французских, – обиженно пожала круглым плечиком Ксюша. – Я «Дзинтарс» люблю.
– Эк ты вспомнила! «Дзинтарсу» твоего лет двадцать у нас нет, а ты всё любишь? – не поверила Лилия.
– Она, как раньше с фронта бабы по полвека ждали! – хохотнул Кешка.
– Не жду, но люблю, – вздохнула повариха. – Была такая «Рижская сирень» в трёхгранном флакончике в виде листочков сирени, в круглой коробочке. Я маме всегда на Восьмое марта покупала. Ими подушишься и весь день благоухаешь, не чета нынешним: полфлакона на себя выльешь, а к обеду и духу нет.
– Да, – кивнула Лилия. – Хорошие были духи. Ещё помада ихняя в универмаге продавалась…
– А теперь нет!
– Теперь и днём с огнём не найдёшь. Мне говорили, что в Питере где-то на Обводном магазин есть, но идти шибко далеко, а метро туда не ходит.
– Ох, далеко! А жаль, Лиля.
– Жаль, Ксюха. А что поделаешь?
– И не говори, ничего не попишешь. Политики разлаялись промеж собой, а мы без «Дзинтарса» остались.
– Вам, бабам, только косметики с парфюмерией подавай, – усовестил их Кешка. – Они наши памятники сносят, а вы о духах думаете, лярвы деревенские. Я за день соляркой так надышусь, что пахни ты хоть навозом – мне одна Шанель.
– Я и не для тебя душусь, – накрутила на пухлый пальчик белокурый локон Ксюша.