Недалеко, за деревьями, шумело море, и шум его был ласков и успокоителен. Солнечные лучи заливали землю потоками света, аромат цветов не был удушлив, как в безветренные дни; морской ветерок бродил по листве, лаская лепестки цветов.
Сервий целые дни работал в саду, помогая Децию, но видел, что тесть по-прежнему недоволен им. Деций не мог простить зятю его бедности и думал, искоса поглядывая на него: «Работает он хорошо, но я предпочёл бы человека, у которого есть своё хозяйство, свой домик, свой виноградник. Что с того, что он расширил площадь виноградника на холмах, за садом? Это и я бы сделал. А Тукция глупа со своей любовью. Да и что такое любовь? Вышла бы замуж за одного из соседей, у которых всего вдоволь, и жила бы — клянусь Церерой! — гораздо лучше!»
А Сервий видел постоянно нахмуренное лицо тестя и думал: «Чего ему ещё надо? Живём мы хорошо, я счастлив с Тукцией. Работаю как вол. Вино мы продаём, немного оставляем для себя. Цветы дают доход, всех денег мы не проживаем… Нет, старик недобр; он невзлюбил меня давно. Тукция говорит, что он хотел выдать её за богатого горбуна, да она заупрямилась. Он злится, что я помешал этому браку».
Как-то Сервий, подвязывая разросшийся розовый куст, не вытерпел:
— Что ты, отец, всё хмуришься, всем недоволен? Разве я работаю плохо?
Деций с раздражением бросил садовый нож на землю:
— Мне надоело видеть тебя в этом саду! Ты стараешься затем, чтобы захватить всё после моей смерти…
— Что ты, отец? — опешил Сервий. — Клянусь богами, я…
— Не клянись! — прервал его старик. — Мне надоело также, что Тукция нянчится всё время с детьми. А раньше она работала рядом со мной…
— Но Тукции пришлось бы выйти замуж, и она ушла бы от тебя.
— Да, ушла бы. А куда? В богатую семью.
— Вот о чём ты! — возмутился Сервий. — Значит, дело не в дочери, а в богатстве!
— Пусть так. Ты пришёл бедняком…
Сервий выпрямился, отпустил куст, и тот, вырвавшись из его рук, метнулся, роняя лепестки роз.
— Тебе всё мало, жадный человек! — сказал он и отошёл от тестя.
* * *Однажды после обеда, когда Сервий, Тукция и Деций сидели в тени деревьев, с улицы донёсся голос. Собака залаяла. Голос всё приближался:
— Добрые люди, подайте горсть ячменя вороне, дочери Аполлона, или миску ржи, или хлеба, или пол-обола, или что хотите! Подайте, добрые люди, вороне: она примет даже щепотку соли. Она всё ест с удовольствием. Кто даст сегодня соль, завтра получит мёд…
Сервий и Деций подошли к изгороди и увидели молодого нищего, кривого на левый глаз; в руке он держал клетку, на которой сидела большая ворона.
Тукция, весёлая, улыбающаяся, с ребёнком на руке, протянула вороне горсть фиг.
— Пусть не коснётся этой женщины упрёк! — пел нищий. — А я иду и пою, от двери к двери, к тем, кто даёт и не даёт. Подайте! — протянул он руку. — Ведь заведено издавна давать полной горстью вороне, когда она просит.
Сервий положил мелкую монету на клетку. Ворона взяла её в клюв и, каркнув, уронила на ладонь нищего.
— Скажи, друг, — обратился к нему Сервий, — что нового ты видел, бродя по городам и деревням?
Глаз нищего сверкнул; взгляд его скользнул по хижине, остановился снова на Сервии.
— Разве не знаешь, что в окрестностях Энны восстали рабы под предводительством сирийца Евна? Они взяли город, убили Дамофила и других богачей, которые издевались над рабами. Войско их растёт — к ним бегут рабы со всех концов Сицилии. Римляне терпят поражения. Евн берёт города, расправляется с богачами и всё раздаёт своим воинам…
Когда нищий отошёл от изгороди, Сервий задумчиво сказал:
— Если война вступит в Тиндарис, она не пощадит никого. Война — как буря: она всё разрушает.
…С этого дня Деций не находил себе покоя. Напрасно Тукция утешала его, уверяя, что римские легионы не допустят Евна до Тиндариса: старик не слушал её. Его тревожили слухи о поражениях римлян, он утратил душевный покой, перестал работать: ему грезились полчища рабов, пожар в его хижине, кусты цветов, вырванные с корнем, растоптанный конницей виноградник…
— О боги, — шептал он, — не дайте дожить до такого несчастья!
Он звал Тукцию, просил крепче запирать двери, спускать на ночь собаку.
Когда отец засыпал, Тукция говорила Сервию:
— Он заболел… Страх гнетёт его… Он боится, что пропадут накопленные деньги. Вчера он вынул из-за статуй ларов мешочек, высыпал денарии[109] и сестерции и стал считать… а потом вынул другой мешочек, с ассами… Он не видел меня, а я стояла в тени и боялась чем-нибудь себя выдать. О боги! Мой отец тяжело болен. Не позвать ли врача?