На всех студентов младше семнадцати лет был наложен алкогольный надзор — каждый кубок был тщательно обработан специальным заклятием. Так, любого несовершеннолетнего подростка во время попытки налить себе «горячительного» ожидало неизбежное разочарование в виде пустого кубка. Разумеется, некоторые ребята сразу смекнули, что можно попросить кого-то из старших налить вина в кубок и, не прикасаясь к нему, пить вино через соломинку, но пристально бдящие профессора быстро вычислили нарушителей и приказали эльфам изъять все соломинки и спрятать их в надёжное место.
С трудом отделавшись от скудоумных тучных телохранителей, Драко отыскал отдалённый столик с уцелевшими эклерами, не успевшими угодить на растерзание голодным студентам. Не то чтобы большинство здешних деликатесов являлись таковыми для Малфоя, но длительное пребывание в Хогвартсе давало о себе знать — эльфийская стряпня хоть и кажется божественно вкусной поначалу, однако быстро приедается.
После произошедшего в библиотеке Драко чувствовал себя неуютно всюду, где обитали слизеринцы. Хуже всего приходилось в подземельях — вынужденно проводить время в одном пространстве с Тео и всеми, кому Дафна и Астория успели растрепать о выходке-подвиге Малфоя, было нелегко. Отныне он ощущал себя изгоем, хоть и не жалел о своём поступке. Он никогда не был близок с «элитным кругом», но если раньше их отношения были прохладно-нейтральными с редким, но сносным взаимодействием, то теперь ситуация значительно обострилась.
Единственной гарантией безопасности оставался Люциус Малфой: слизеринцы знали, что если, не дай Мерлин, с сынка министерской крысы упадёт хоть один волосок, его отец добьётся того, чтобы половину факультета отчислили из школы, если на то будет необходимость. Именно по этой причине Нотт не прибегал к издевательствам, дабы не нажить себе лишних проблем. К тому же, выговор, штраф и наказание Макгонагалл изрядно подпортили настроение для совершения дальнейших гадостей.
Блейз Забини оказался наименьшим разочарованием из всех змеевидных. Он не проявлял каких-то очевидных признаков дружелюбия, но и не злоупотреблял излишней враждебностью и цинизмом и, что самое главное, в его черепушке водился какой-никакой интеллект. Он был умным наблюдателем и собирателем информации обо всём, что видел и слышал. Конечно, проникаться доверием к такому человеку не стоило, впрочем, на Слизерине об этом речи никогда и не заходило.
— Приступ социофобии?
Лёгок на помине.
— Приступ любопытства? — нашёлся Драко, безвозвратно позаимствовав ещё одно муссовое пирожное. — Чего тебе?
Забини опустился на стул напротив, держа в руке какую-то неведомую полусъедобную дичь.
— Оркестр Флитвика безбожно фальшивит, — устало прокомментировал он, надкусывая нечто-что-бы-то-ни-было. — Струнные — ещё куда ни шло, а вот духовые — совсем беда.
— Согласен.
Они с минуту молчали, наблюдая, как народ веселился. Сумерки уже давно опустились, и в шатрах загорелись жёлтые огоньки на манер уличной гирлянды. Под соседним навесом обосновались шумные гриффиндорцы. Взгляд Драко сразу отыскал Гермиону — сегодня она была в лёгком ярко-алом платье из простой ткани.
Очень по-гриффиндорски.
— Ты знаешь о том, как разрушается проклятье Силентиум? — вдруг заговорил Блейз.
Малфой едва не поперхнулся, проглотив слишком большой кусок пирожного. Он с недоумением уставился на Забини, который выглядел настолько невозмутимо, будто вообще ничего не сказал.
— Что? — переспросил Драко.
— Силентиум, — как ни в чём не бывало, повторил Блейз, глядя туда же, куда смотрел Малфой мгновение назад. — Проклятье немоты. Мой отчим работает невыразимцем в Отделе Тайн. Они изучают такие штуки.
Малфой уставился на него, заставляя себя внешне подавить заинтересованность — ему должно быть всё равно. По крайней мере, он не собирался демонстрировать свои чувства (которых нет) постороннему человеку.
— Отчим как-то рассказывал, что у них был подобный случай, — так же безэмоцтонально продолжил Забини. — Но не в Чёрном озере, а в море. Проклятью подвергся мужчина-полукровка. Генри сказал, что спустя два года мужик снова заговорил. Его магия любви спасла.
Драко прыснул со смеху, решив, что Блейз его разыгрывает, но Забини явно не шутил. Он перевёл взгляд на Малфоя.
— Тебе решать — верить или нет, — холодно произнёс он. — Но в Отделе Тайн изучают природу самых загадочных феноменов мира. И любовь — один из них. После того, как выжил Поттер, невыразимцы плотно занялись изучением любви и доказали, что она способна разрушить многие проклятья.
— Зачем ты вообще рассказываешь мне об этом? — нервно возмутился Драко, с досадой отметив, что голос его дрожал от напряжения.
Забини равнодушно пожал плечами.
— Не знаю. Подумал, что тебе может быть интересно.
— С чего вдруг это должно оказаться мне интересным?
Это уже выходило за все рамки допустимого. Драко почувствовал, что больше не может задерживаться здесь ни на минуту. Он вскочил со своего места и, не оборачиваясь, умчался прочь, подальше от дурацкого праздника. Он знал, что Забини не станет его останавливать — не тот это был человек, чтобы печься о ком-то.
Придурок. Неужели он настолько подвеянный, что считает, будто может вот так вывалить на меня всю эту сказочную чушь? Магия любви! Просто обхохочешься. Кем он вообще себя возомнил?
Выбравшись за пределы шатра, Малфой осознал, насколько сильно стемнело. После привычного для глаз яркого света праздничных огоньков тёмно-синяя пучина поздних сумерек навевала мнимое чувство опасности, но, спустя всего минуту пребывания вдали от вечеринки, Драко заметил, что на улице было всё ещё довольно светло, просто яркое зарево закатного солнца растворилось в бледном небе, которое в скором времени окрасится более тёмными оттенками, но непременно подарит этому миру чудесную лунную ночь.
Это было бы просто замечательно. Драко давно не видел луны.
***
— Подсунь ему уже эту чёртову книгу! — кричала Джинни. — Видишь, даже Рон с Гарри больше не против!
Да, вижу. И, если честно, я уже скучаю по тем временам, когда они ненавидели Малфоя вплоть до желания стереть в порошок, но не знали, какое для этого нужно заклинание.
— Ну, и чего ты молчишь? Нечего сказать? Закончились возражения?
Гермиона наградила Джинни тяжёлым взглядом, отправляя в рот сырную тарталетку. Её братья хорошему не научили, вот она и набралась от них гадких шуток и чёрного юмора. Всё потому, что однажды это сработало: последовав настойчивому совету или, скорее, принуждению Джинни, Гермиона однажды решила проверить реакцию Драко и нарочно уронила все эти книги, не надеясь и не рассчитывая, впрочем, на положительный результат. Перед этим Джинни по-дружески её подбодрила словами: «В крайнем случае, ты выставишь себя идиоткой и ещё пару лет помолчишь».
В тот раз Гермиона ужасно обиделась. Почему-то из уст Фреда и Джорджа подобное звучит не так жестоко. В такие моменты она понимала, почему избрала своими лучшими друзьями Гарри и Рона — они всегда шутили по-доброму, а насмешки и сарказм приберегали для врагов. Но Грейнджер нуждалась в подруге. И, возможно, ей бы стоило присмотреться к другим девочкам в качестве кандидаток на священное место хранительницы секретов, но она никому не доверяла и не доверилась бы. Джинни, при всех её недостатках, была хорошим, верным другом, который искренне переживает и заботится, но проявляет свою любовь слишком своеобразно. Гермиона научилась с этим мириться. Почти.
— Я не стану, — продолжала протестовать Гермиона.
— Ну, почему?
— Это унизительно!
У неё превосходно получалось кричать, не производя ни единого звука.
— Послушай, Гермиона, — заговорил Гарри, стараясь перекричать музыку, — это — твой шанс. Ты ведь признала, что он тебе нравится. Я, конечно, могу ошибаться, но, мне кажется, будто ты ждёшь какого-то одобрения. Мы с Роном уже сто раз говорили, что хотим вновь услышать твой голос. Нам ужасно его не хватает.