Маэглин был мудрым и осторожным советчиком, а в случае необходимости — стойким и отважным. И это нашло подтверждение в последующие дни: когда в ужасный год Нирнает Арноедиад Тургон отказался от затворничества и отправился на север на помощь Фингону, Маэглин не остался наместником короля в Гондолине, но участвовал в войне и сражался рядом с Тургоном, показав себя беспощадным и не знающим страха в битве.
Казалось, что счастье благоволит Маэглину, возвысившемуся до самых могучих князей Нольдора, ставшему вторым из наиболее известных вождей в этом королевстве. Но он никому не открывал своего сердца, и хотя не все шло так, как ему хотелось, он молчал об этом, скрывая свои мысли, и мало кому удавалось прочесть их, и уж, конечно, не Идриль. Потому что с первых же дней жизни в Гондолине Маэглин носил в себе печаль, чем дальше, тем более тяжкую, отнимавшую у него всякую радость: он был влюблен в красавицу Идриль и желал ее безнадежно. Эльдарцы не вступали в брак при столь близком родстве, да прежде никто и не желал этого. К тому же Идриль не слишком любила Маэглина, а зная его помыслы о ней, она стала любить его еще меньше. Она видела в нем что-то чужое, исковерканное, как впоследствии стали считать и эльдарцы: злые плоды убийства родичей, после которого тень проклятия Мандоса затмила последние надежды Нольдора.
Но шли годы, а Маэглина по-прежнему влекло к Идриль. Он ждал своего часа, и любовь его погрузила во мрак его сердце. И он все чаще искал возможности удовлетворить свое желание в чем-нибудь другом, не уклоняясь ни от какого тяжелого труда или ноши, если это вело к усилению его могущества.
Так в Гондолине, в зените расцвета королевства, во время величия было брошено в почву черное семя зла.
ЧАСТЬ 17. О ПРИХОДЕ ЛЮДЕЙ НА ЗАПАД
Когда минуло более трехсот лет с тех пор, как нольдорцы пришли в Белерианд, в дни долгого мира, Финрод Фелагунд, повелитель Нарготронда, отправился поохотиться вместе с Маглором и Маэдросом, сыновьями Феанора, на восток от Сириона. Но, утомившись от погони, они направились к увиденному ими издалека Эред Линдону.
Воспользовавшись дорогой гномов, Финрод пересек Гелион у переправы Сарк-Атрад и, свернув к югу, у истоков Аскара, оказался на севере Оссирианда.
Когда наступил вечер, в долине среди предгорий, ниже истоков Талоса, он увидел свет и услышал вдалеке звуки пения.
Финрод очень удивился, потому что Зеленые эльфы той страны не жгли костры и не пели но ночам.
Сначала он испугался, не набег ли это орков с севера, но, подойдя ближе, понял, что ошибся, потому что певцы пользовались языком, которого Финрод никогда прежде не слышал. И это не было наречием ни карликов, ни орков.
Тогда Фелагунд, бесшумно затаившись среди деревьев, взглянул вниз на лагерь и увидел там незнакомый народ.
То была часть племени Беора Старого, как стали звать его впоследствии, вождя людей.
После долгих лет скитаний на пути с востока он провел их через Синие горы — первым из расы людей, вошедших в Белерианд: и они пели, охваченные радостью, веря, что избавились от всех опасностей и пришли наконец в страну, не знающую страха.
Долго наблюдал за ними Фелагунд, и любовь к ним проникла в его сердце, но он продолжал скрываться за деревьями, пока все они не уснули.
Тогда он спустился к спящим и сел возле их угасающего огня, у которого никто не держал стражи. Он взял примитивную арфу, лежавшую рядом с Беором, и заиграл на ней. И люди никогда не слышали подобной музыки, потому что некому еще было обучать их искусству, кроме Темных эльфов в диких землях.
Люди проснулись и слушали, как он играет и поет, и каждый думал, что видит красивый сон, пока не замечал рядом проснувшихся товарищей.
Но никто из них не сказал ни слова и не пошевелился, пока Фелагунд играл — так прекрасна была музыка, так удивительна песня. Мудростью дышали слова короля эльфов, и сердца тех, кто слушал его, становились мудрее, потому что все, о чем он пел — о сотворении Арда и о блаженстве Амана за тенями моря — представало их глазам как отчетливое видение, и каждый из них истолковывал его речь эльфов в меру своего разумения.