ти. — По четвертушке хлеба выдавали, случалось, на день… Да и оружие! Разве сравнишь с тем, что в нынешний период дает вам Родина, с нашей современной замечательной техникой? Но солдаты революции не вешали голов, даже когда приходилось драться с сильнейшим противником. С гранатами в руках и с отвагой в сердце бросались герои на белогвардейские танки. И брали их, брали и поворачивали против заклятого врага! И столкнули врага в море! — Самарин взмахнул рукой так, точно сам метнул гранату, и голос его оборвался. Андрея поразила вдруг мысль: может быть, их полк собирались отправить вовсе, не на тактические учения?.. Вот ведь и прошлая война — он не помнил, ему говорили — тоже началась совершенно внезапно: на нас без предупреждения напали. И может быть, и теперь, сегодня повторилось нечто подобное. В самом деле, их полк подняли ночью по тревоге, и выступили они с такой быстротой, как никогда! И генерал провожал их, необычайно почему-то волнуясь. У Андрея сразу стало пусто и холодно в груди. Что же теперь будет с Варей и с ним самим? — чуть не спросил он громко. Когда они увидятся, да и увидятся ли?.. И только во вторую очередь он вспомнил о матери, подумал, что ей надо будет обязательно написать. Тут же, впрочем, он стал возражать себе: никакой войны, конечно, нет, иначе им прямо объявили бы о ней. И потом им не выдали боеприпасов; положим, это последнее могли сделать и на аэродроме… С немым вопросом он повернулся к своему соседу по шеренге, Булавину, и они встретились взглядами; в глазах Булавина он прочитал усмешку. — Слышь-ка… — слегка подавшись к нему, шепнул Булавин, — объясняет как!.. Учитываешь? — Что? — Ничего, там видно будет. Смотри веселей! Булавин загадочно подмигнул, должно быть, и ему все про-исходившее в этом лесу представлялось и по-особому значительным и необычным. А старый генерал, стоя в середине солдатского каре, продолжал свою напутственную речь. У Самарина было такое чувство, будто самое главное и самое необходимое этой молодежи ускользало с языка, не давалось ему. И он вновь вспоминал давние походы, и знаменитые сражения, и свою удалую юность, вновь советовал и наставлял: — В чем первый секрет воинского успеха, спросите вы меня. Я вам отвечу: это сознание правоты дела, которое защищаешь. А наше дело… наше великое дело, начатое в семнадцатом году, правое! И драться, ребята, — страстно выкрикнул он, — драться надо так, словно от тебя одного… хотя б ты и был в составе части, от тебя одного зависит победить всем или погибнуть! Вот как, ребята! Уходя из армии, он как бы уходил от самого себя, от лучшего и бессмертного в твоей жизни. И он все не решался сказать прощальные слова и навсегда, безвозвратно расстаться с тем, чему была отдана целая жизнь. «Побыстрей бы, что ли, вели нас! — мысленно взмолился Андрей. — На аэродроме выяснится…» Генерал долго бы еще, наверное, говорил, если б командир полка, набравшись решимости, не подошел к нему. Обернувшись и увидев полковника, Самарин закивал головой. — Счастливо вам, ребята! — высоким, точно помолодевшим вдруг голосом сказал он. — Да здравствует непобедимая наша армия! Он поправил на голове фуражку, встал «смирно» и отдал честь; его костлявые, стариковские пальцы дрожали, касаясь лакированного с золотом козырька…Только в сумерках роты вытянулись из лесу на шоссе. И здесь, на открытом месте, их настигла гроза, хлынул ливень, и вскоре на людях не осталось сухой нитки. Молнии, как залпы, озаряли отвесный водопад, заливавший землю, и почти непрерывно грохотал гром. — Вот дает! — изумившись, воскликнул Булавин и почему-то засмеялся. В то же мгновение небосвод точно треснул, извилистая щель пересекла его из края в край, и в ней блеснуло адское пламя. — Гляди! Вот дает!.. — И голос Булавина исчез в ужасающем громыхании. Спасаться от ливня было некуда, да к тому же приходилось торопиться на аэродром. Десантники в ротных колоннах, ускорив шаг, маршировали по шоссе, как по асфальтовому руслу огромного шумящего в темноте потока… Булавин то и дело взрывался смехом, и было трудно понять, что, собственно, его развеселило, скорее, надо было проклинать и чертыхаться. — Да чего ты, чудачина! — пробормотал Андрей и так же невесть почему засмеялся сам. Вода струилась по его спине, хлюпала в сапогах, но это вовсе не было так уж неприятно после недавней духоты. Да он и научился теперь не придавать большого значения подобным пустякам. Вновь будто изогнутая огромная ветвь повисла над их головами, источая слепящий бледно-фиолетовый свет. А затем понеслись наперегонки с неба, сталкиваясь и оглушая, тяжелые железные ядра. И, радуясь, давясь от хохота, точно его щекотали, опять выкрикивал Булавин: — Вот бомбит!.. Это да! Ну, здорово!.. Вот дает! Он был в полном восторге. И, глядя на него и слыша этот упоенно-счастливый хохот, его товарищи тоже начали смеяться — то ли над ним, Булавиным, над его неуместным весельем, то ли над собой, над своей незадачливостью. А вернее, потому, что это оказалось необыкновенно, по-особому вкусным — шагать вот так в грозу, промокнув до кожи, шагать и чувствовать себя еще более крепким, удалым, ни черта не боящимся, отчаянным. Хихикнул Баскаков, и, как в бочку, густым баском расхохотался Даниэлян. При свете очередной молнии Андрей увидел его возвышавшуюся над колонной голову в шлеме десантника и залитое дождем мальчишеское лицо. Лейтенант Жаворонков, втянув голову в плечи, шагал впереди с капитаном Борщом; услышав за спиной необъяснимый радостный рев, он даже встревожился и поспешил к своим людям: смеяться в колонне было не положено. И через минуту, так и не разобравшись в причине этого буйного веселья, он сам давился смехом. Фантастический, нездешний свет вспыхивал в непомерной толще ливня, заливавшего дорогу, белесые поля, черный лес. И железные раскаты удивительной продолжительности грохотали в темноте. — Вот дает! — ослабевшим голосом повторял Булавин. — Разобрало чертушку! — с досадой сказал Крылов и неожиданно тоже фыркнул.
По утрам в ясную погоду он выходит из дома в своем видавшем виды форменном плаще и медленно — ему некуда торопиться — привычной дорогой — мимо ателье женского платья, мимо Дома инженеров, мимо кинотеатра «Смена» — добирается, опираясь на палку, до скамейки в уличном сквере… За оградой из подстриженных акаций жарко дышит моторами, шелестит тысячами колес, мчась в будущее, огромный город. Рядом судачат няни, дети играют на песке, и один он —1 дед в офицерском плаще, ветеран Фрунзе или Блюхера, переживший своих полководцев