й их согласную похвалу, потолковали о современной драматургии, о книгах, о библиотеке Дома офицеров. И в этом их беспорядочном разговоре важным было не то, о чем шла речь, не репертуар городского театра и не содержание литературных журналов, а то единодушие в оценках, то сходство во вкусах, в подходе к вещам, которое, к их обоюдному удовольствию, они открывали сейчас друг в друге. Надежда Павловна подумала, что она давно уже не встречала такого интересного собеседника; особенно приятно было, что он, как и она сама, гораздо чаще хвалил и одобрял, чем порицал и критиковал. И потом он давал говорить и ей, а не слушал все время одного себя и не требовал, чтобы им непрерывно восхищались. А Лесун поглядывал сбоку на свою спутницу, на ее пышноволосую непокрытую голову, на полную шею, на профиль — простовато-милый, с коротким носиком, с приподнятой верхней губой, — то входивший в конус света от уличного фонаря, то погружавшийся в тень. И ему казалось, он много лет уже знает эту женщину, с которой ему было на редкость легко. Следуя за Ириной Константиновной и Горбуновым, они вышли к центральному проспекту. На бульваре продолжалось еще субботнее гулянье: в черной тени за деревьями текла и шумела толпа, сияли в яркой зелени матовые луны фонарей. Казалось, весь зной, весь дымный жар этой ночи рождался здесь, в этих белых слепых огнях, в шелесте и в кипении людского потока, укрытого темнотой. Надежда Павловна спросила Лесуна, почему он одинок, почему до сих пор не женился. И, отвечая, он впервые не испытал того внутреннего сопротивления, что заставляло его избегать обычно разговоров о своей недолгой семейной жизни. Это была очень невеселая история. Вернувшись с войны, Лесун женился вскоре на девушке, с которой, как он сказал, он «дружил еще со школы», женился, несмотря на то, что она была уже опасно больна; но она ждала его, и он остался верен своему слову. Спустя недолгое время жена его слегла, и вот прошло без малого шесть лет, как он овдовел. Однако и до нынешнего дня он не чувствовал себя вполне свободным — это было трудно объяснить, и именно это Лесуну и не хотелось объяснять: он стеснялся своей верности, слишком необыкновенной, напрасной. И то, что сегодня он так свободно, охотно обо всем рассказывал, удивило его самого. Надежда Павловна сосредоточенно слушала, наклонив голову, лишь изредка бегло взглядывая на Лесуна; тихим голосом, почти робко, она переспросила: — II вы… вы больше не женились? Простите… Прошло уже много времени! Чувство, похожее на зависть к женщине, которую любили и мертвой, шевельнулось в ее душе. И она пожелала узнать, какой же была жена Лесуна: красивой, умной, талантливой? Постеснявшись прямо спросить, она сказала: — Ваша жена была, наверно, хорошим другом? — Даша была, — он угадал, что ее интересовало, — работница, ткачиха. В техникум хотела поступить, не пришлось уже, болезненная была… С длинными косами… Колокольцева и Горбунов, шедшие впереди, повернули назад и двинулись навстречу. Ирина Константиновна была как будто недовольна и на обратном пути к Дому офицеров не заговаривала больше с Горбуновым; возвращались все вместе, вчетвером. Машина поджидала уже перед подъездом. Лесун, которому было по пути в военный городок, простился с Горбуновым надолго — тот через два дня уезжал домой, и они могли не увидеться больше. — Пиши! Жду тебя в Москве, если что… Может, понадобится содействие… — сказал Горбунов. — Адрес мой знаешь. — Э, чего там! — с неожиданной особенной бодростью ответил Лесун; казалось, у него невесть откуда прибавилось решимости. — Назвался груздем — полезай в кузов! Маше привет, атаманше! И они обнялись и поцеловались. — Счастливо! Живы будем — не помрем! — сказал растроганный Лесун. Он поместился на переднем сиденье, рядом с водителем; машина тронулась, и, оглянувшись, он еще раз увидел своего друга. Горбунов стоял на краю тротуара и смотрел не вслед машине, а в небо, заложив за спину руки. — Скучный человек ваш товарищ! — сказала Ирина Константиновна. — Слова из него не вытянешь! — Горбунов скучный?.. Вот уж не согласен! — запротестовал Лесун. — Или молчит, или читает мораль. Не люблю таких… И Колокольцева сама надолго умолкла. Разговор в машине не клеился. Надежда Павловна тоже молчала, глядя в окно на проносившиеся черные пятна деревьев, и думала о том, как она позвонит на своем крыльце, как ей откроет Мариша, работница, или муж, как она расскажет ему о сегодняшнем вечере. И ей было почему-то неспокойно. Прощаясь с Лесуном у калитки дома, она вновь повторила свое приглашение заходить к ним, на этот раз вскользь, суховато. И постояла немного на крыльце, стараясь освободиться от своего смутного беспокойства. В небе не было уже ни единой звезды, сплошная белесая масса облаков закрывала его.
Люди, добывавшие в поте лица своего хлеб свой, призывали их и приносили благодарственные жертвы, когда над обсемененными полями появлялись в небе эти воздушные караваны, нагруженные чистейшей влагой. Отцы смотрели на них с надеждой, сыновья, провожая их глазами, мечтали о дальних дорогах, и поэты находили для них множество прекрасных уподоблений: подножие бога, белые лебединые стаи, табуны белогривых скакунов, вечные странники лазурных степей. Они рождались на утренней заре, в лучах солнца, отделяясь от равнин и морей полупрозрачным туманом и поднимаясь в струях восходящего воздуха, становились облаками: кучевыми, слоистыми, перистыми… Вчера появились грибовидные облака — те, что образуются в верхних областях стратосферы, где-то у слоя Хевисайда, при вспышке адского пламени с температурой в несколько миллионов градусов, — эти кочующие облака смерти — невероятные скопления взвешенного в воздухе радиоактивного пепла.