ий, по транспорту. — Благодарю, буду польщен. Прошу простить! — извинился Меркулов; он отступил на шаг и повернулся к старику, не спускавшему с него глаз. — Хрусталев, вы? — громко, на весь вагон сказал он. — Первая рота сто восемнадцатого… Здравствуйте, товарищ ефрейтор! И с невольной поспешностью, точно заслышав команду, старик затоптался на месте и встал, выпрямившись, сдвинув ноги — каблуки вместе, носки врозь. Силясь придать своему слабому голосу строевую отчетливость, он выкрикнул: — Здравия желаю, товарищ генерал! Меркулов обеими руками потряс костистую, твердую руку своего солдата. Теперь он вспомнил все о нем: это был в корпусе, которым он в конце войны командовал, самый старый боец. Тогда уже, в год победы, ему, ефрейтору Хрусталеву, перевалило за шестьдесят, и командир взвода называл его отцом, а стрелки — дедом; его не раз собирались демобилизовать или хотя бы перевести на нестроевое положение, но он упрямо противился. И с ним, надо сказать, не слишком спорили: лучшего агитатора, чем этот доброволец, помнивший империалистическую войну и революционные октябрьские бои, чем этот комбедовец, первый колхозник у себя на селе, нельзя было и желать. Молодежь его почитала — Хрусталев при всем том отлично стрелял из пуле- мета — и гордилась им, как некоей полковой достопримечательностью. А старик был общителен, говорлив, неистребимо оптимистичен и знал уйму военных историй, которые неизменно счастливо кончались. — Давно, давно не встречались — с самого Дрездена. Рад видеть вас в добром здоровье, — сказал Меркулов. — Поздравляю с новым званием! — сказал Хрусталев. — Служите все, товарищ генерал-полковник? — Спасибо, ефрейтор! Служу… Да, давно мы не встречались, — повторил, как бы удивляясь, Меркулов. Он припоминал их частые в прошлом встречи: на марше, в окопе, после боя на еще теплых каменных развалинах городов. — А я вот отбарабанил свое, — сказал Хрусталев. — Полеживаю теперь, посиживаю, радио слушаю… — И, понизив голос, как по секрету, пояснил — На полном иждивении состою, то есть по потребностям. — А-а… — не понял Меркулов. — Назначили мне по потребностям… Мне и моей старухе. Вот оно, дело-то… — Старик с неясной улыбкой, пытливо смотрел на генерала своими водянистыми, влажными, как у младенца, глазами. Он точно ждал от него разъяснения. В двухместном «первой категории» купе, которое занимал отставной ефрейтор, генерал познакомился с его женой; такая же серебряно-седая, с высушенным лицом, старуха молча низко поклонилась. Оба — и Хрусталев и его жена — были одеты во все новое и темное, что придавало им торжественно-официальный вид: на нем был черный из толстого сукна пиджак и хромовые негнущиеся ботинки, на ней — черное шерстяное платье и белоснежный платок на голове. — Я домой с войны воротился — опять свою бригаду взял, — принялся докладывать Хрусталев. — Как в пустыне, как сызнова начинать пришлось, спины не разгибали… А там еще недород в сорок шестом получился. Всего было, товарищ генерал-полковник! И на одном хлебушке сидели, без сахара, без керосина, как в допотопные времена. Хрусталев повел взглядом на жену; опустив голову, она пристально рассматривала вышивку на салфетке, покрывавшей столик, водя по ней своим искривленным, костяным пальцем. — Куда путь держите? — спросил Меркулов. — Я видел, как вас вчера провожали… — Ага, ага… Проводили хорошо, с честью… — Хрусталев опять неопределенно улыбнулся, точно умалчивал о чем-то. Лес кончился, и в вагон вновь хлынуло горячее солнце. Старик зажмурился и прикрыл ладонью, как щитком, глаза. — В санаторию со старухой едем, товарищ генерал-полков-ник, — доложил он, — в лучшую, какая ни на есть. — Что же, правильно! — сказал Меркулов. — Поработали — отдохнуть пора. — Ничего, жаловаться грех… — ответил Хрусталев. — А только… Да вот почитайте сами. Он полез за пазуху, достал новенький, хрустящий бумажник, покопался в нем и подал генералу потертый на сгибах ли-сток. Меркулов, напрягая зрение — текст был слепо напечатан, — прочел: «Выписка из протокола общего собрания членов с.-х. артели «Звезда Октября». Из дальнейшего следовало, что поездка пенсионера Хрусталева и его жены на курорт обсуждалась на общем собрании колхозников, которое и постановило приобрести для них путевки в санаторий, а также оплатить проезд в «международном» вагоне. И Меркулова лишь сейчас озарило: старик и старуха волновались — они сидели перед ним рядышком, оба снежно-белые, в черной одежде, чопорные, напряженные… Сложное, щемящее чувство охватило генерала. «Вот ты и отвоевался, старый вояка», — посочувствовал он своему ефрейтору. — Я председателю доказывал — он тоже из нашего с вами сословия, из военнослужащих, — проговорил Хрусталев, — я ему доказывал: нам коровник новый в этом году ставить, нам садик для детишек расширять надо. А он мне определительно так: детишки, дед, подождут еще малость, а тебе ждать некогда, тебя сроки подпирают. Ведь вот чем взял: «сроки подпирают», говорит. Хрусталев помолчал, выжидая, что обо всем этом скажет генерал-полковник; старуха оторвалась от созерцания салфетки на столике и, сложив руки на коленях, смотрела в окно. — Председатель мне объяснил: тебя на войну и с войны как возили? В первом классе с другого конца: на соломке спал, шинелькой покрывался. Поезжай теперь в спальном, ознакомься. — И Хрусталев с усмешкой поглядел вокруг себя. — Ничего, хорошо… — сказал он и неожиданно вздохнул. — Красиво, и умывалка отдельная… Вся арматура тоже специальная, дорогая, чересчур даже. — Что ж еще вам пожелать, товарищ ефрейтор? — сказал Меркулов; ему подумалось, что в целом мире не найти было награды, которая бы полностью вознаградила такого Хруста-лева. — И не придумаешь ничего. — Я еду и сам себя спрашиваю: чего тебе еще надобно, старый пень? — ответил Хрусталев. — Только доброго здоровья и можно пожелать, многих лет жизни вам и вашей супруге, — сказал генерал. — Благодарствую… В колхозе у нас, конечно, еще иждивенцы есть сверхпризывного возраста, не я один, — проговорил старик. — И вот что я вам замечу, товарищ генерал: даже мед не так сладок, когда его один ешь. Меркулов кивнул — этот старый комбедовец и красноармеец не мог, конечно, сказать иначе. — Верно, ефрейтор! Верно! Но не все сразу… Сегодня вы поехали, завтра другие… Так у нас и пойдет. Хрусталев мотнул своей тургеневской головой, но ответить не успел… Под поездом оглушительно загрохотал мост, как будто вагоны всеми колесами поскакали по булыжнику. И длинно впереди засвистел паровоз, оповещая о своем приближении к станции. Старуха встрепенулась и стала перевязывать платок на го-лове, Хрусталев задергался всем телом, стремясь встать на ноги, и оба обратили к Меркулову вопрошающие взоры. — Вас, я полагаю, должны встретить, — успокоил он их. — Если не будет санаторной машины, я отправлю вас на своей. — Ага… Встретят, говорите! — пробормотал старик, щурясь от солнца, пылавшего в купе. И он и его жена сделались вдруг похожими на оробевших детей. Из вагона Меркулов вышел в превосходном настроении; адъютанту он приказал позаботиться о Хрусталевых и усадить стариков в машину. Адъютант понес их вещи, а сам он постоял на перроне, осматриваясь. Меркулов не раз уже приезжал сюда, и ему любопытно было вновь увидеть эту небольшую станцию с чистеньким вокзалом, с палисадником, с посеребренными, точно игрушечными, фонарными столбами. Издали, в толпе пассажиров, устремившихся к выходу, Меркулов разглядел группу военных, спешивших наперерез общему потоку; он знал командира дивизии Парусова, заместителя командира корпуса генерала Самарина и некоторых офицеров своего штаба, членов инспекторской комиссии — все собрались здесь, чтобы его встретить. — Заставил я вас поскучать, дожидаясь… — подавая руку Парусову, сказал Меркулов. — Уж не посетуйте — без вины виноватый. И зачем, собственно, вам надо было сидеть на вокзале? Думаете, я без вас не добрался бы? Он с затаенной усмешкой слушал, как Парусов пытался его разубедить: — Что вы, товарищ генерал-полковник! Погода прекрасная — погуляли немного, только всего… От завтрака командующий отказался, сославшись на то, что поел уже в вагоне, и Парусов кинул взгляд в сторону своего адъютанта. Капитан Егорычев ответил взглядом, говорившим, что приказание понято и что он позвонит Надежде Павловне, пусть не ждет больше с завтраком. Церемония приветствий между тем продолжалась: офицеры вытягивались и отдавали честь; Меркулов пожимал поочередно руки. У генерала Самарина, опиравшегося на палку, он спросил, не разболелась ли его старая рана. И генерал, которому не хотелось уходить в отставку раньше срока, стал уверять командующего, что чувствует себя отлично и что палку он захватил по привычке. Полковник Лесун на вопрос Меркулова, обжился ли он уже на новом месте, кратко ответил: «Так точно, товарищ генерал», — но в глубине души это внимание польстило ему. Вообще все встречающие казались оживленными, бравыми, бодрыми, обрадованными. И только неосведомленный человек мог подумать, что разговор шел у них с командующим о вещах незначительных и не имевших прямого отношения к делу, ради которого все сюда съехались, — люди вкладывали в эти беглые вопросы и ответы важный, служебный смысл. Капитан Егорычев, у которого генерал-полковник поинтересовался, все такой ли он, как прежде, удачливый рыболов,