и сословия, из военнослужащих, — проговорил Хрусталев, — я ему доказывал: нам коровник новый в этом году ставить, нам садик для детишек расширять надо. А он мне определительно так: детишки, дед, подождут еще малость, а тебе ждать некогда, тебя сроки подпирают. Ведь вот чем взял: «сроки подпирают», говорит. Хрусталев помолчал, выжидая, что обо всем этом скажет генерал-полковник; старуха оторвалась от созерцания салфетки на столике и, сложив руки на коленях, смотрела в окно. — Председатель мне объяснил: тебя на войну и с войны как возили? В первом классе с другого конца: на соломке спал, шинелькой покрывался. Поезжай теперь в спальном, ознакомься. — И Хрусталев с усмешкой поглядел вокруг себя. — Ничего, хорошо… — сказал он и неожиданно вздохнул. — Красиво, и умывалка отдельная… Вся арматура тоже специальная, дорогая, чересчур даже. — Что ж еще вам пожелать, товарищ ефрейтор? — сказал Меркулов; ему подумалось, что в целом мире не найти было награды, которая бы полностью вознаградила такого Хруста-лева. — И не придумаешь ничего. — Я еду и сам себя спрашиваю: чего тебе еще надобно, старый пень? — ответил Хрусталев. — Только доброго здоровья и можно пожелать, многих лет жизни вам и вашей супруге, — сказал генерал. — Благодарствую… В колхозе у нас, конечно, еще иждивенцы есть сверхпризывного возраста, не я один, — проговорил старик. — И вот что я вам замечу, товарищ генерал: даже мед не так сладок, когда его один ешь. Меркулов кивнул — этот старый комбедовец и красноармеец не мог, конечно, сказать иначе. — Верно, ефрейтор! Верно! Но не все сразу… Сегодня вы поехали, завтра другие… Так у нас и пойдет. Хрусталев мотнул своей тургеневской головой, но ответить не успел… Под поездом оглушительно загрохотал мост, как будто вагоны всеми колесами поскакали по булыжнику. И длинно впереди засвистел паровоз, оповещая о своем приближении к станции. Старуха встрепенулась и стала перевязывать платок на го-лове, Хрусталев задергался всем телом, стремясь встать на ноги, и оба обратили к Меркулову вопрошающие взоры. — Вас, я полагаю, должны встретить, — успокоил он их. — Если не будет санаторной машины, я отправлю вас на своей. — Ага… Встретят, говорите! — пробормотал старик, щурясь от солнца, пылавшего в купе. И он и его жена сделались вдруг похожими на оробевших детей. Из вагона Меркулов вышел в превосходном настроении; адъютанту он приказал позаботиться о Хрусталевых и усадить стариков в машину. Адъютант понес их вещи, а сам он постоял на перроне, осматриваясь. Меркулов не раз уже приезжал сюда, и ему любопытно было вновь увидеть эту небольшую станцию с чистеньким вокзалом, с палисадником, с посеребренными, точно игрушечными, фонарными столбами. Издали, в толпе пассажиров, устремившихся к выходу, Меркулов разглядел группу военных, спешивших наперерез общему потоку; он знал командира дивизии Парусова, заместителя командира корпуса генерала Самарина и некоторых офицеров своего штаба, членов инспекторской комиссии — все собрались здесь, чтобы его встретить. — Заставил я вас поскучать, дожидаясь… — подавая руку Парусову, сказал Меркулов. — Уж не посетуйте — без вины виноватый. И зачем, собственно, вам надо было сидеть на вокзале? Думаете, я без вас не добрался бы? Он с затаенной усмешкой слушал, как Парусов пытался его разубедить: — Что вы, товарищ генерал-полковник! Погода прекрасная — погуляли немного, только всего… От завтрака командующий отказался, сославшись на то, что поел уже в вагоне, и Парусов кинул взгляд в сторону своего адъютанта. Капитан Егорычев ответил взглядом, говорившим, что приказание понято и что он позвонит Надежде Павловне, пусть не ждет больше с завтраком. Церемония приветствий между тем продолжалась: офицеры вытягивались и отдавали честь; Меркулов пожимал поочередно руки. У генерала Самарина, опиравшегося на палку, он спросил, не разболелась ли его старая рана. И генерал, которому не хотелось уходить в отставку раньше срока, стал уверять командующего, что чувствует себя отлично и что палку он захватил по привычке. Полковник Лесун на вопрос Меркулова, обжился ли он уже на новом месте, кратко ответил: «Так точно, товарищ генерал», — но в глубине души это внимание польстило ему. Вообще все встречающие казались оживленными, бравыми, бодрыми, обрадованными. И только неосведомленный человек мог подумать, что разговор шел у них с командующим о вещах незначительных и не имевших прямого отношения к делу, ради которого все сюда съехались, — люди вкладывали в эти беглые вопросы и ответы важный, служебный смысл. Капитан Егорычев, у которого генерал-полковник поинтересовался, все такой ли он, как прежде, удачливый рыболов, — смешался и покраснел от неожиданного удовольствия. Когда машины с начальством ушли в город, в штаб дивизии, адъютант Парусова поспешил в здание вокзала, к телефону. Сперва он позвонил жене командира дивизии и сообщил ей о неудаче с завтраком, потом — дежурному по штабу, чтобы тог приготовился к встрече гостей. Покончив со звонками, Егорычев снял фуражку, отер пот со своей седеющей, с залысинами, головы и направился в буфет; там он заказал кружку пива: ему необходимо было вознаградить себя за все хлопоты. Осушив кружку длинными, жадными глотками, капитан посидел еще минуту-другую за столиком, отдыхая. Он размышлял, сыграет ли роль в его судьбе благожелательное отношение к нему самого командующего?.. Во всяком случае, выяснилось, что генерал-полковник хорошо его помнил. И теперь, быть может, ему наконец дадут роту, как давно обещал Парусов, или должность начальника штаба батальона. Служить в его возрасте адъютантом у генерала, который был на год моложе его, становилось просто неприличным. К несчастью, ему, Егорычеву, всегда не хватало в жизни решимости и умения настоять на своем; Парусов, у которого этого умения было с избытком, не торопился расставаться с исполнительным адъютантом. И затем генералу нравилось то, что адъютант старше его — он часто упоминал об этом при посторонних; вообще служить с Парусовым было и нелегко и невесело. Егорычев представил себе, сколько еще беготни и волнений предстоит ему сегодня, и заспешил. Проходя мимо зеркала, он на мгновение задержался, одернул китель и проверил, прочно ли держится орденская планка, где у него была и красная ленточка ордена Отечественной войны и серо-голубая — медали «За отвагу». В штабе дивизии командующий пробыл недолго; только вы-слушал доклад о плане проведения инспекторской проверки и тактических учений. Затем все опять разместились в машинах и поехали в полк, с которого решено было начать обследование, в часть полковника Беликова. По дороге, сидя на заднем сиденье рядом с Парусовым. командующий вновь вернулся к предстоявшему учению. Он за-давал вопросы и выслушивал ответы, не высказывая покамест своего мнения. И с интересом, зорко посматривал по сторонам на узкие, мощенные булыжником улочки, по которым с шипением и шелестом мчалась его огромная машина. Он видел женщин в темных платках, с плетеными корзинками, идущих с базара, детей, стайками сбегающихся в школу, старика, присевшего на ступеньку перед железной дверью древней часовни. И вся эта проносившаяся мимо жизнь вызывала смутное желание задержаться и получше ее разглядеть. Меркулов любил поездки в свои войска, любил движение, перемены в обстановке, новые впечатления, любил то, что с его поездками было связано: смотры, выходы в поле, ночные тревоги, боевые учения. Он был еще крепок физически, и ему нравилось, как всем телесно сильным людям, испытывать свою силу: он и теперь радовался, когда сам прыгал с парашютом, сам вел машину, сам поражал стрелковую мишень. И не меньшее удовольствие доставляло командующему видеть, как на учениях тысячи людей, волнуясь и напрягаясь, выполняют его приказы.