— Погодите! — решительно остановил его Дренович и, прежде чем Кривало успел выполнить полученное распоряжение, взял письмо и кратко приказал: — Курьера накормите и обращайтесь с ним как можно лучше.
— Как вы смеете отменять мой приказ! — возмутился Тимотий, когда Тодор вышел из комнаты.
Дренович нахмурился и подошел к столу, за которым сидел Тимотий. Прижав тяжелой ладонью письмо, он осуждающе сказал:
— Без истерик, капитан Тимотий. Оставьте в покое свой пистолет, — предупредил он, заметив, что рука Тимотия потянулась к кобуре. — Если вы вздумаете утверждать свою власть силой оружия, я сделаю это быстрее вас, так что сидите спокойно!
— Я не позволю вам принимать их и вступать с ними в переговоры! — крикнул Тимотий.
— И приму и буду говорить! — решительно сказал Дренович.
— Несмотря на соглашение с итальянцами?
— Несмотря на это. Итальянцы для меня в этой игре временный фактор. К тому же разряду я отношу и коммунистов, и, по-моему, нам не повредит, если мы сядем с ними завтра за стол для переговоров. Как мы договорились с итальянцами не нападать на них, чтобы они могли нанести бо́льший урон силам революции, точно так же мы можем договориться о совместных боевых действиях с коммунистами, чтобы поставить их в такое положение, при котором они будут нести еще большие потери.
— Вы сошли с ума, Дренович! — сказал Тимотий.
— Вы заурядный психопат, не более, — с презрением произнес Дренович. — Послушайте, если вы не можете выносить их присутствия, седлайте коня и уезжайте. О применении оружия помышлять не советую, у меня здесь своих три отряда. Я же приму Шолаю и Проле и сделаю все, что необходимо. Договорюсь с ними, и пусть это вас не волнует. За несколько дней боев Шолая обескровит свой отряд, и мы получим превосходство в силах. Тогда ему будет не под силу удержать район Средней Боснии и при первой же возможности мы его разобьем так, что ему никогда не оправиться. Вот в чем заключается мой план, и я вправе в этой игре пользоваться всеми средствами, какие сочту нужными.
Тимотий кипел. «Карьерист, мерзавец!» — негодовал он, а потом решительным шагом вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
После этого прошло два дня. На третий день вечером начались переговоры.
В комнате кроме Дреновича находились поп Кулунджия, командир группы Томинац, Тимотий и поручник Матич. Шолая знал всех, кроме Томинаца. Тот сидел, положив ногу на ногу, в начищенных до блеска сапогах с высокими голенищами. Был он широк в плечах, одет в куртку полувоенного образца. На его маленьком лине выделялись живые острые глаза и длинная борода. Коробкой спичек Томинац постукивал по столу.
Дренович подошел к столу, наполнил стопки.
— Будем здоровы. За счастливый исход переговоров! — произнес он и поднял свою стопку. Все выпили.
Вслед за этим Проле начал излагать план командования партизан. Переводя глаза с одного четника на другого, которым в глубине души он абсолютно не верил, Проле без всяких недоговорок заявил:
— Вопрос о власти мы не поднимаем. Если захотите, можно пойти по пути создания единого командования. Главным мы считаем ведение борьбы против оккупантов. Хотите вы вести эту борьбу — тогда мы готовы на сотрудничество с вами в любой форме.
Дренович шевельнулся и откинулся на спинку стула. Несколько мгновений он размышлял над тем, что сказал Проле, а затем неторопливо начал говорить.
— Насколько я понял, вы предлагаете координировать действия ваших и наших сил, а в тех местах, которые будут освобождены, создавать объединенное командование и действовать совместно против любых оккупантов?
— Да, так, — подтвердил Проле.
— Это значит, что мы должны действовать против итальянцев?
— Само собой, — кивнул головой Проле.
Дренович замолчал, посмотрел на Тимотия, а затем продолжал, тщательно подбирая слова:
— В этом случае возникает одно обстоятельство, которое следовало бы принять во внимание. Итальянцы в последнее время предлагают нам провести с ними переговоры о ненападении. Насколько нам известно, они склонны ограничить свою оккупационную власть до уровня, необходимого для содержания их гарнизонов. В связи с этим не считает ли командование партизан целесообразным устранить таким путем одного из противников?
Проле внимательно посмотрел на Дреновича.
— Мы не считаем, — сказал он, — что кого-либо из врагов, находящихся в нашей стране, следует ставить в особое положение. По нашему мнению, все оккупанты — наши враги и наша программа — это борьба за их уничтожение и полное освобождение страны.