— Держись, малышка, — шептала она, прикладывая ладонь к стеклу. — Мама здесь. Я не оставлю тебя.
Но медицинское оборудование не могло заменить то, что не успела дать природа. Лёгкие были слишком незрелыми, сердце слишком слабым.
На третий день врач подошёл к Наташе с тем выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.
— Мне очень жаль, — сказал он тихо. — Мы сделали всё, что могли.
Время остановилось. Наташа смотрела на врача и не понимала слов. Не может быть. Не может быть, чтобы её дочь, её Ксения, которая так активно двигалась на УЗИ, просто перестала существовать.
— Можно... можно мне её увидеть? — прошептала она.
Медсестра принесла завёрнутый в розовое одеяльце свёрточек. Наташа взяла дочь на руки и не узнала её — без аппаратов, трубок, проводов Ксения выглядела просто спящей. Крошечные пальчики, тонкие брови, едва заметные ресницы.
— Прости меня, малышка, — плакала Наташа. — Прости, что не смогла тебя защитить. Прости, что не доносила.
Она сидела с мёртвой дочерью на руках и чувствовала, как внутри неё что-то навсегда ломается. Все эти месяцы страданий, депрессии, одиночества — и всё зря. Ксения прожила всего три дня и ушла, не узнав материнской любви, не почувствовав тепла дома.
Похороны были тихими. Пришли только коллеги по работе и Алина. Маленький белый гробик, горсть земли, священник, говорящий о том, что младенцы попадают сразу в рай.
Наташа стояла у свежей могилки и понимала — с ней умерла часть её самой. Та часть, которая верила в счастливое будущее, в любовь, в то, что всё может наладиться.
Вечером она вернулась в пустую квартиру, где в углу стояла детская коляска, а в шкафу висели крошечные платьица. Всё, что осталось от несостоявшегося материнства.
Наташа села на пол посреди комнаты и заплакала так, как не плакала никогда в жизни. Она потеряла всё — Илью, дочь, веру в то, что заслуживает счастья. В двадцать три года она чувствовала себя глубокой старухой, пережившей слишком много горя.
На следующий день она вернулась на работу. Не потому что была готова, а потому что не знала, что ещё делать. Работа была единственным, что ещё связывало её с миром живых.
— Как дела? — осторожно спросила Алина.
— Нормально, — соврала Наташа. — Всё нормально.
Но ничего не было нормально. И она не знала, будет ли когда-нибудь снова.
Глава 46. Крик души
Каждые выходные Наташа ездила на кладбище. Это стало ритуалом, единственным, что придавало смысл её существованию. Она приносила живые цветы — белые хризантемы или розы, убирала листья с маленькой могилки, просто сидела рядом на скамейке.
— Привет, малышка, — говорила она тихо. — Мама опять пришла к тебе. Как дела в раю? Там, наверное, хорошо, тепло. Не то что здесь.
Иногда она рассказывала Ксении о работе, о погоде, о пустяках. Иногда просто молчала, чувствуя странное успокоение рядом с могилкой дочери. Здесь была единственная связь с тем счастьем, которое она чуть не обрела.
В один из майских дней, когда Наташа сидела у могилки с букетом тюльпанов, к ней подошёл священник. Мужчина лет пятидесяти с добрыми глазами и седой бородой.
— Дочь моя, — сказал он мягко, — вижу, что ты часто здесь бываешь. Это твоя малышка?
Наташа кивнула, не поднимая глаз.
— Понимаю твою боль. Потеря ребёнка — это самое тяжёлое испытание, которое может послать Господь.
— Господь? — Наташа резко подняла голову. В её глазах вспыхнул гнев. — А где был ваш Господь, когда она умирала?
— Дочь моя, не богохульствуй. Господь...
— Где был ваш Бог, когда отец запер нас с мамой в квартире? — голос Наташи становился всё громче. — Когда у мамы случился сердечный приступ, а я не могла ничем помочь? Где был Бог, когда мама умирала, а я, девочка, всю ночь сидела с её мёртвым телом?
Священник попытался что-то сказать, но Наташа не дала ему говорить.
— Где был ваш всемилостивый Бог, когда сосед пытался меня изнасиловать? — слёзы катились по её щекам, но голос не дрожал. — Где Он был, когда моя дочь, невинный ребёнок, умирала в реанимации?
— Пути Господни неисповедимы...
— Неисповедимы?! — Наташа вскочила со скамейки. — Это всё, что вы можете сказать? Моя трёхдневная дочь умерла в мучениях, а вы говорите о неисповедимых путях?
— Дочь моя, успокойся. Знаю, что больно, но нельзя винить Бога...