Глава 1. Лиза.
Лиза Коршунова была той, кого не замечали в метро и чей шаг не слышали в длинных коридорах Петербургского исторического архива. Младший научный сотрудник с дипломом Санкт-Петербургского государственного университета по кафедре Истории искусств, красный диплом на тему «Оккультные символы в архитектуре Петербурга XVIII века». Вот почти и всё о ней.
Коллеги в шутку называли её «девушкой с портрета Борисова-Мусатова» — слишком бледная, слишком хрупкая. Тёмные волосы, напоминающие воду в каналах ноябрьским утром, она всегда стягивала в тугой узел. Взгляд её был серым, с жёлтыми искрами, как у кошки, вышедшей под луну.
Она носила чёрные закрытые водолазки и такие же джинсы — не из скромности, а потому что ненавидела, когда что-то постороннее касалось её кожи. Говорила всегда очень тихо, но это заставляло людей вокруг замолкать и прислушиваться к её словам.
— Коршунова, вам что, в детстве запрещали громко говорить? — смеялся начальник отдела.
Лиза только пожимала плечами. В детстве она вообще не произносила ни слова до пяти лет.
Её упорное безмолвие стало для её матери источником бесконечной тревоги. Мать её, Ольга, была женщиной с твёрдым характером, но мягким сердцем. Она рано овдовела и всю любовь отдавала дочери. Сначала она надеялась, что дочь просто «поздно заговорит», как говорили бабушки в их дворе. Но к трём годам, когда Лиза не произнесла ни слова, тревога переросла в отчаяние. Она водила дочь по врачам: логопедам, неврологам, даже к детскому психологу, который разглядывал Лизу поверх очков и задавал вопросы, на которые девочка отвечала лишь взглядом или кивком головы. Один логопед, пожилая, уставшая женщина, после очередного занятия сказала:
— Она слышит, понимает, но не хочет говорить. Она не травмирована и не напугана. Такое чувство, что ей это не нужно. Очень странный случай.
Мать не могла этого принять. Она записывала Лизу на развивающие занятия, где детей учили через игры и песни, покупала книги с яркими картинками, читала вслух, надеясь, что дочь откликнется. Но Лиза лишь смотрела, иногда кивала, а чаще уходила в себя, рисуя на бумаге загадочные узоры, похожие на старинные письмена.
Порой Ольга не выдерживала.
— Лизонька, ну скажи хоть что-нибудь! — восклицала она, сидя с дочерью в кухне, где пахло свежесваренным компотом.
Иногда её голос дрожал от слёз, иногда срывался на раздражение — Лиза в ответ лишь молча обнимала мать, прижимаясь к ней, как бы извиняясь без слов.
Для Ольги эти годы были борьбой: она таскала Лизу по длинным коридорам поликлиник, слушала советы врачей, которые разводили руками, и винила себя, думая, что где-то недоглядела.
Для самой Лизы всё сохранилось в памяти будто размытые картинки, пропитанные чувствами, а не фактами. Она помнила жёсткий дермантиновый стул в кабинете логопеда, тёплый свет настольной лампы, под которой ей давали листать книжки. Вспоминала, как мать крепко сжимала её руку, пока они шли по длинным больничным коридорам, а ей в этот миг хотелось спрятаться от всех этих взрослых, которые ждали от неё слов, которых у неё не было.
Её внутренний мир был таким ярким, переполненным образами, зовущими её из глубины, что слова были ненужными, слишком грубыми, чтобы описать их.
Ей часто являлись улицы, которых (и она странным образом знала это) уже не существовало: узкие, мощёные булыжником, с крошечными лавками, где пахло воском и пряностями; деревянные мостки над болотистой землёй, по которым стремительно бежали люди; широкие лестницы старого дворца, где слышался шелест платьев и звон шпор. Лиза знала, что никогда не бывала там, но каждую трещинку на стене могла бы нарисовать по памяти. Порой она ясно видела, как мимо неё проходят мужчины и женщины, одетые «неправильно», старомодно. Вспышками перед ней возникали лица людей, живших задолго до её рождения: строгий мужчина в камзоле и парике; девочка с бледным, фарфоровым лицом, стоящая у окна; женщина в чёрном чепце, тихо шептавшая что-то, обращаясь к ней. Иногда Лизе казалось, что они знают её. Она не понимала, кто эти люди, не знала их имён, но эмоции, исходившие от них, чувствовала так отчётливо, словно они были её собственными.
Бывали и более страшные вещи: всполохи боли, чей-то отчаянный шёпот, звук шагов за дверью, которую никто не открывал. Однажды, сидя с матерью в очереди к врачу, она почувствовала резкий, холодный порыв воздуха — и увидела, что к ней наклоняется женщина с лицом меловой бледности.
— Здесь я умерла, — прошептала незнакомка.
Лиза закрыла глаза, а когда открыла — вокруг снова была обычная больничная коридорная жизнь, светлая, шумная, плотная.