Парадоксально, но «Ночные тропы» в Европе во многом существовали благодаря католической церкви. Этот факт неизменно вызывал у него горькую усмешку. Святоши во все времена и во всех странах умели преподносить сюрпризы.
Всё началось в XVI веке, когда папа Павел III столкнулся с неразрешимой дилеммой. Инквизиторы докладывали: вампиры реальны, но истребить их полностью невозможно. Решение оказалось неожиданным — Ватикан заключил с кланами тайный конкордат: ночные охотники прекращали открытую охоту в католических землях, а Церковь предоставляла им монастырские убежища, новые документы и новые личности. Причины были сугубо прагматичны: Инквизиция получала «козлов отпущения» — лжевампиров из числа еретиков, Церковь использовала тайны королей, известные Князьям Ночи, а древние кланы бессмертных платили золотом за защиту. Ну и, конечно, элементарный страх — даже кардиналы трепетали при мысли о визитах ночных гостей в их опочивальни. Так и повелось: монахи-бенедиктинцы в Австрии выдавали поддельные метрики, иезуиты в Испании прятали беглецов в тайных кельях, доминиканцы в Венеции организовывали побеги осуждённых вурдалаков.
Постепенно жизнь Александра обрела размеренность. Шли годы, сменялись столетия. Со временем он превратился в дипломата не только среди людей, но и в вампирском сообществе. Ему доверяли вести переговоры между российскими и европейскими кланами, контролировать соблюдение Договора, участвовать в создании Санкт-Петербургской Академии для сородичей. Договор строго ограничивал число обращённых — не более десяти за столетие. Но и этих новичков нужно было учить: как обуздать жажду, как существовать в человеческом мире, как найти своё место в бесконечной жизни, построить жизнь и карьеру.
В Коллегии иностранных дел, а позже Министерстве, один куратор сменял другого. Передавая преемнику контакты «резидента», никто из них не задумывался ни о его возрасте, ни о судьбе, слишком много личностей он сменил. Имели значение лишь сведения, добываемые им, и результаты его тайных миссий.
Большевистский переворот он встретил уже авторитетным тайным дипломатом, известным в обоих мирах. Вечность — долгая игра. И он знал в ней все ходы.
После 1917 года все российские разведчики и дипломаты в Европе оказались перед выбором: поддержать новую власть или остаться в эмиграции. Их судьбы сложились по-разному — часть перешла на службу к большевикам, другие присоединились к Белому движению. Алекс выбрал первое, став агентом ИНО ОГПУ (Иностранного отдела Объединённого государственного политического управления), сотрудником внешней разведки Советской Республики.
Годы Большого террора миновали его, чёрное крыло просвистело мимо. В те годы, когда многие его коллеги были вызваны на Родину лишь для того, чтобы сгинуть, он оставался в Европе и продолжал работать. В какой-то момент он почувствовал себя в полном вакууме, связь оборвалась. Центр замолчал. Телеграммы уходили в пустоту, шифры оставались без ответа. Он оказался в звенящей пустоте, где каждый следующий день мог стать последним — не потому, что его найдут враги, а потому, что его уже вычеркнули свои.
Большинство из тех, с кем он пересекался в тихих серых коридорах разведки, исчезли. Одни — в лагеря. Другие — в безымянные рвы. Третьи — просто в никуда, стёртые, как карандашные пометки на полях секретного донесения.
Но время — странная штука. Маятник качнулся обратно. Связь вновь ожила, и он, словно Вечный Жид, вновь зашагал по дороге, которой нет конца.
В 1941 году он вошёл в круг руководителей берлинской ячейки «Красной капеллы». После разоблачения группы его арестовали и приговорили к расстрелу в тюрьме Плётцензее. К утру он «воскрес» в морге и, убив охрану, бежал в Швейцарию.
До конца войны он успел принять участие ещё во многих рискованных операциях, удостоился нескольких правительственных наград, получил чин полковника и закончил войну в рядах внешней разведки, став одним из её легендарных оперативников.
Послевоенные и все последующие годы, до конца Советской власти, были наполнены рутинной работой. Алекс давно разобрался в анатомии этого режима — старался исполнять задания с наименьшим рвением и без лишнего фанатизма. Он любил свою Родину, но очень скептически, если не сказать хуже, относился к Советскому государству, однако прерывать связь с родным городом не хотел и раз за разом возвращался в Ленинград при малейшей возможности. Для этого ему необходимо было состоять на службе у государства, что он и делал.