Когда Советская империя рухнула, Алекс не растерялся. Напротив — впервые за долгие годы он почувствовал, как по его жилам пробежало что-то похожее на азарт.
Власть сменилась, но суть игры осталась прежней: деньги, связи, тени прошлого. И он, проживший несколько жизней, знал эти правила лучше кого бы то ни было.
Он покинул госструктуры с лёгкостью человека, всегда державшего чемодан с документами наготове. Частный капитал манил его — не возможностью купить яхту (хотя вскоре он приобрёл и её), а тем, что давал главное — власть и контроль.
Он вложился в нефть ещё до того, как слово «приватизация» вошло в моду. Затем — в логистику, недвижимость, винодельни в Тоскане.
Формально он числился лишь одним из совладельцев пары фондов. На деле его капиталы текли по миру, как кровь по венам, — невидимо, но неумолимо. Он не стал миллиардером: деньги для него не были самоцелью, а лишь орудием, способом сохранить свободу в мире, где даже бессмертные могли стать добычей государственной бюрократии.
Москва стала для него городом дел. Здесь у него был лофт с панорамными окнами, за которыми мегаполис раскидывался, как живая карта. Петербург же оставался убежищем для души: он приобрёл уединённый особняк на Каменном острове, спрятав покупку за цепочкой подставных лиц. По документам дом и поныне числился как «жилой многоквартирный». Реставрация стоила хороших денег, но он мог себе это позволить. Стены, помнившие XIX век и своего прежнего хозяина, теперь хранили его коллекцию — редкие книги, картины, бутылки выдержанного рома и вина. По иронии судьбы, в прошлом дом принадлежал профессору, светилу русской психиатрии. Вероятно, тот немало бы удивился, узнав анамнез нового владельца.
Одной из привилегий нового, безумного времени, за которую он был ему по-настоящему благодарен, стала возможность окружить себя автомобилями и мотоциклами. Только они пробуждали в нём нечто, отдалённо напоминающее вкус к жизни. Aston Martin DB11 — для вечерних выездов по пустым набережным. Porsche 911 GT3 — для трека, где он выжимал скорость до предела, ощущая, как время наконец начинает двигаться. Ducati Panigale — для безрассудных заездов под дождём, когда ветер выл в ушах, напоминая, что он всё ещё жив. Norton Commando 1973 — просто потому, что классика не стареет. Иногда он выходил на уличные гонки, но чаще арендовал трек, чтобы мчаться в одиночестве, хотя бы на час оставляя позади тяжесть вечности.
Одевался он сдержанно, но знатоки сразу видели: перед ними человек, который может позволить себе всё. Кашемировые свитера, идеально сидящие джинсы, кожаные куртки, сшитые на заказ в Италии (любовь к этой стране была данью прошлому) — настоящая роскошь не нуждается в логотипах.
Он слегка «состарил» себя у пластического хирурга — собрата-вампира, практиковавшего подобные услуги в Дубае. Теперь внешне ему вечно было «около сорока» — идеальный возраст для мужчины с деньгами и влиянием.
Татуировки, как и машины, тоже стали его новой причудой. Последняя — компас на внутренней стороне предплечья, символ «Ночных троп». Ниже — латинская надпись: «Sequere umbram fugientem» («Следуй за ускользающей тенью»).
Так, 21 век и второе его десялилетие он встретил успешным бизнесменом, успешным дипломатом в мире теней и довольно комфортно перемещался между Европой, Москвой и Петербургом.
Вечность, как маятник в рассказе Эдгара По, проносилась над ним, но ужаса больше не внушала.
***
Именно в Петербурге, городе своей юности, он встретил её. Она стояла на набережной у дома 14 по Фонтанке (откуда он только что вышел после очередного скучного собрания Совета Академии) и смотрела на реку. Просто смотрела. Тёмные прямые волосы, которые перебирал ветер; серые глаза с жёлтыми крапинками — осколками солнца в свинцовой воде; тонкая фигура. Аромат её крови ударил в ноздри — медово-горький, с оттенком ладана. Свидетель. Как мало их осталось! Он и не думал встретить кого-то из них снова.
Он не подошёл к ней. Вместо этого наблюдал, как она нервно озирается, словно чувствуя его взгляд. Потом следовал за ней до её дома: ехал в метро, шёл по улицам... Узнал, где она живёт, и стал приходить к её дому почти каждую ночь.
С тех пор он лишился покоя. Долгожданное избавление, столько лет казавшееся несбыточной мечтой, вдруг оказалось в одном шаге – и этот дар судьбы парадоксальным образом превратился в проклятие. То самое освобождение, о котором он так страстно молил судьбу, теперь, обретя зримые черты, леденило кровь. Древний, первобытный ужас, забытый за века бессмертия, вновь пробудился, обвивая сознание липкими щупальцами. Он несколько столетий молил о смерти — но испугался, когда тьма небытия наконец протянула ему руку.