— А она не из… Вашей семьи? — робко спросил Артём, самый молодой в Совете, бывший студент-медик, обращённый в блокаду. Теперь он работал на станции переливания крови и заведовал «пищеблоком» для молодежи.
— Возможно, — Влад сложил руки, словно сдерживая дрожь, хотя сердце его не билось уже несколько веков. — Я ничего не знаю о них с начала пятидесятых. Нужно проверить. Осторожно. Это задание для всех. Возьмите её под максимальную опеку. Через неделю я хочу видеть её здесь. Приведите так, чтобы не вызвать подозрений.
— А если она и есть Главный Свидетель? — Людмила прикусила губу.
— Тогда… — Влад улыбнулся. — Игра начнётся по-настоящему.
Свечи затрепетали. Где-то в глубине библиотеки упала книга — будто невидимый кто-то торопился скрыться.
Влад устало прикрыл глаза. Неужели тогда, в пятьдесят третьем, он поторопился уйти? Что, если она — их потомок? И воспоминания замелькали перед ним, как кадры забытого фильма…
***
Город, рожденный волей Петра, поднимался из болот, словно призрак, — величественный будто ненастоящий. Среди тысяч переселенцев, согнанных сюда царским указом в 1714 году, был и сапожник Николай Коршунов с женой и сыновьями, десятилетним Иваном и двенадцатилетним Игнатом. Коренные москвичи, они тосковали по родным переулкам, по запаху печеного хлеба, по земле, которая не хлюпала под ногами, как эта проклятая невская топь.
Отец пил. С каждым днем все больше. Сначала ругался на царя, на чиновников, на этот «проклятый парадиз», потом замолкал и бил — жену, сыновей, стену, все, что под руку подвернется. Иван отчаянно защищал мать, получая вдвойне. Игнат же трусил, сжимал кулаки в темноте, слушая, как мать плачет, перевязывая брату сломанную руку или останавливая кровь из рассеченной брови. Он безумно любил мать, ненавидел отца и ненавидел себя за беспомощность. И как-то незаметно начал ненавидеть брата за его смелость. Чувство было мучительным — невероятный сплав ненависти и любви. Игнат отдал бы все, лишь бы увидеть, как брат сдастся, упадет до его уровня, струсит. Но Иван, словно назло, оставался бесстрашным и добрым, принимая побои, но не переставая защищать близких.
К двадцати годам Игнат стал угрюмым, молчаливым парнем с пустыми глазами. Отец не отпускал его от сапожного станка, словно боялся, что сын убежит — как многие другие мастеровые, не выдержавшие новой суровой петербургской жизни. Игнат сбегал по-своему: в кабаки, где за медяки наливали мутную водку, в порт, где чужеземные корабли привозили диковинные товары и еще более диковинные истории.
Там его и нашел он. Француз, аристократ, вампир.
«Гастролер», как они себя называли — вольный охотник, приехавший в Россию, где еще не было Договоров, не было правил, где кровь лилась свободно. Он улыбался Игнату очаровательной улыбкой, говорил с ним на ломаном русском, а потом — на языке тьмы, который юноша понял сразу, без слов.
— Хочешь бессмертия? — спросил незнакомец. — Хочешь никогда больше не бояться? Игнат кивнул. Укус стал его освобождением.
Первое, что он сделал, когда тьма накрыла его, как мантия, — вернулся домой. Ивана не было дома, мать хлопотала у печи. Отец сидел за столом, бутылка стояла перед ним, лицо красное, злое. Увидев сына, он привычно зарычал:
— Где шлялся, щенок?
Игнат улыбнулся. Впервые в жизни — без страха.
— За тобой пришел, батя.
Он пил его кровь медленно, смакуя каждый глоток. С наслаждением слушал, как бьется сердце, как оно замедляется… и останавливается.
Мать не кричала. Она смотрела на него широкими глазами, и в них не было ужаса — только грусть.
— Игнатушка, что же ты наделал?
Он упал перед ней на колени.
— Теперь я сильный, мама. Теперь я могу тебя защитить.
Но она лишь покачала головой.
- Грех это, дитятко, грех! Бежать тебе надо, беги родимый!
Игнат метнулся вон из избы. Француз ждал его на улице.
— Ну что, мой русский волчонок, доволен?
Он молча кивнул и зашагал прочь от дома, втянув голову в плечи.
Так началась его новая жизнь. Он стал тенью аристократа, его слугой, его охотником. Приводил жертвы, прятал тела, учился жить по законам ночи. Но чем дольше он служил, тем яснее понимал: его создатель видит в нем лишь инструмент.
А Игнат больше не хотел быть чьей-то собственностью. Когда началась Большая Охота Стражей, он сделал выбор. Он предал француза, сообщил Стражам, где тот скрывается. А когда те окружили его, Игнат лично вонзил осиновый кол ему в сердце.