Но Молох в конце концов пожирал даже собственных детей. Карлик Ежов, по воле тирана, раскрутил маховик репрессий со рвением, свойственным всем посредственностям. Влада арестовали, предъявив стандартные обвинения в «шпионаже» и «троцкистских связях». На допросах он хладнокровно называл имена вчерашних соратников, втягивая их в кровавый водоворот. Через несколько месяцев та же участь постигла и мать — как «члена семьи изменника Родины».
Лагерь Бутугычаг в Магаданской области был филиалом ада на земле. Заключённые добывали олово, а позже — урановую руду, кашляя кровью, сгорбившись под ударами конвоиров. Люди превращались в тени: дистрофия, цинга, сердца, не выдерживавшие нечеловеческих нагрузок, холода и голода.
Влад адаптировался мгновенно — бесшумно допивал умирающих, стучал «куму», выбил себе тёплое место нормировщика, а позже и в лагерной администрации. В этом царстве ужаса, пропитанном страхом и болью, он вновь наслаждался, вдыхая запах человеческих страданий. Он понял: деньги в этой жизни не главное. Ничто так не опьяняло его ледяное сердце, как власть — а здесь он был практически всесилен.
Возможно, обладай он бóльшим масштабом личности, стал бы диктатором целого государства. Но трусливая натура — та самая, что заставляла его дрожать за перегородкой, боясь отцовских кулаков, — навеки ограничила его участь: стукач, предатель, лагерный сатрап.
Здесь он постиг искусство скрывать свой истинный возраст. Парадоксально, но в этом перевёрнутом мире существовали даже театры. Лагерные артистические бригады кочевали между гулаговскими зонами, давая представления. Как административный работник, он курировал артистов — организовывал их размещение, обеспечивал питанием, предоставлял помещение для выступлений.
Эти несчастные, хоть и оставались зэками, пользовались определёнными привилегиями — хотя бы тем, что не отправлялись на смертельные рудники. Вращаясь среди них, в этой удивительно стойкой, жизнерадостной, творческой среде, он освоил мастерство перевоплощения — научился гримироваться, изменять черты лица.
В 1953 году его освободили и он вернулся в Ленинград. Останься рудники действующими, возможно, он продолжил бы и дальше существовать в этой юдоли людских страданий, но их закрыли. Смерть диктатора и хрущевская оттепель внесла свои коррективы.
Все эти годы он не знал ничего о судьбе матери, а тем более об Иване, пропавшем столетия назад. Он и представить не мог, что, придя в старую квартиру на Васильевском в надежде разузнать о матери у соседей, увидит их обоих — живущих там, будто ничего не изменилось.
Теперь им принадлежала лишь одна комната вместо прежней просторной квартиры. Мать, Иван и его молодая жена Анна (о да, он женился вновь!) — все они казались невообразимо счастливыми. Но самым удивительным и страшным для него оказалось то, что мать и Иван вновь были СМЕРТНЫМИ, как в тот роковой день в 1725 году, когда Влад, обращённый древним вампиром, движимый жаждой мести, переступил порог родного дома.
Иван выглядел лет на тридцать пять-сорок — значительно старше, чем в тот роковой день, когда клыки его брата (теперь именовавшегося Владом) впились в его шею. В его облике читались следы прожитых лет: усталость в глазах, легкая полнота, серебристые нити седины на висках. Но каждое движение, каждый взгляд его без слов говорили о внутреннем покое и счастье.
Мать изменилась еще сильнее. После восьми лет в Акмолинском лагере (печально известном АЛЖИРе, для «жен изменников Родины»), откуда она вышла по «женской» амнистии 1945 года, в ее чертах застыла тень пережитого ужаса. Она сгорбилась и высохла, волосы стали белыми как снег. Но теперь, на склоне лет, она обрела мир, помогая Ивану и Анне растить их сына.
Господь Всевышний, у них был сын! Восьмилетний Михаил, прекрасный как день, смертный мальчик, с теплой кровью и светлой душой подрастал в просторной комнате, с высокими окнами на 6-й линии.
Именно тогда Влад и узнал о существовании этой возможности, - вернуть все назад, вновь стать смертным человеком.
Узнал – и отказался от нее навсегда.
***
Вечность была его проклятием, но и единственной властью. Он слишком долго шёл по этому пути, чтобы повернуть назад. Мать, Иван, их счастливая, пусть и короткая, человеческая жизнь — всё это казалось ему теперь чужим промелькнувшим сном. Он не мог вернуться в мир, где был слабым, где дрожал в углу, слушая, как отец бьёт мать. Нет, он выбрал силу. И пусть она была куплена ценой бессмертной души, взамен на бессмертное тело — он не жалел.
После той встречи Влад больше не возвращался в квартиру на Васильевском. Он исчез из их жизни так же внезапно, как и появился, оставив лишь след в памяти — как тень, мелькнувшую за окном.