Ей всегда было известно: то, что приходит к ней, — не фантазия. Эти видения были слишком яркими, слишком настоящими, чтобы остаться просто игрой воображения. Но ребёнок не ищет объяснений — он принимает мир таким, какой он есть. И Лиза росла между двумя реальностями, не пытаясь выбрать одну: та, что принадлежала ей, была наполнена тенями, шёпотами и приглашениями из глубины времени. А та, что принадлежала всем остальным, — была слишком громкой, слишком прямой, слишком грубой, чтобы ей доверять. И Лиза не хотела говорить — её мир был интереснее, богаче, чем тот, где её заставляли петь песенки или повторять слоги.
Когда в пять лет она наконец произнесла первые слова, это случилось неожиданно. Они с матерью сидели на кухне, за окном шёл дождь, и Лиза, глядя на стекающие по стеклу капли, вдруг прошептала:
— Я дома.
Ольга замерла, не веря ушам, а потом кинулась обнимать дочь, смеясь и плача одновременно. Лиза смутно помнила этот момент, но ощущение, что её внутренний мир важнее внешнего, осталось с ней.
Помимо долгой детской немоты, у неё хватало и других странностей. В школе одноклассники прозвали её «Угадайкой» — она всегда знала, когда её вызовут, могла предсказать, какой билет на экзамене ей достанется. Дар её часто прорывался в самые неподходящие моменты, делая её мишенью для насмешек или страха окружающих. Один такой случай произошёл, когда ей было тринадцать. На уроке литературы учительница разбирала «Героя нашего времени», и Лиза, сидя за последней партой, вдруг замерла, уставившись в пустоту. Её глаза, обычно серые, потемнели почти до черноты, и она тихо, но очень чётко произнесла:
— А у Тамары Николаевны завтра будет гипс на руке, она упадёт у лестницы.
Класс затих, а потом разразился хохотом.
— Коршунова опять свои сказки рассказывает! — крикнул кто-то.
Учительница, женщина строгая, но с усталым взглядом, только нахмурилась и велела Лизе не выдумывать. На следующий день Тамара Николаевна пришла со сломанной рукой, объяснив, что споткнулась на лестнице у дома. Одноклассники смотрели на Лизу с опаской, а после уроков перестали звать играть в волейбол.
— Ведьма! — бросила одна из девочек, и Лиза почувствовала: круг друзей сужается, оставляя её в одиночестве.
В семье тоже происходили странные вещи. Мать Лизы не очень-то любила вспоминать историю, как шестилетняя дочь поехала с ней в гости к прабабушке Анне. Именно тогда Ольга стала побаиваться собственной дочери. Был обычный выходной, они приехали к прабабушке по случаю ее именин, которые она по старомодной привычке справляла. Пока взрослые пили чай за столом, Лиза отошла в угол, где стояло массивное вольтеровское кресло, и уселась рядом на пол. Через час, закончив разговоры, родственники заметили её тихую беседу… с пустым креслом.
На вопрос:
— С кем ты разговариваешь? —
ребёнок ответил:
— С дядей в мундире. Он говорит, что раньше здесь жил.
Большинство гостей засмеялись, но прабабушка Анна резко оборвала смех. Она подошла к девочке, бережно охватила её голову ладонями и заглянула в лицо.
— Наша девочка, — тихо произнесла старая женщина.
В комнате воцарилась тишина. Только дедушка Михаил испуганно смотрел на мать. Она подошла к нему и молча положила руку ему на плечо. Он прикрыл глаза, как будто соглашаясь с ней в чём-то, что никому, кроме них, в этой комнате было неведомо.
Прабабушка Анна была для Лизы воплощением той тихой, неуловимой красоты, которая не угасает с годами, а только набирает глубину, подобно старому вину. Высокая и худая, с прямой осанкой, которая говорила о внутренней силе, она всегда шла по жизни с лёгкостью, не позволяя времени согнуть её. Её седые волосы, серебристые и блестящие, она укладывала в аккуратную причёску — пучок с несколькими локонами, спускающимися к вискам, — и это выглядело элегантно, без лишней суеты. Анна никогда не позволяла себе выйти из дома без лёгкого макияжа: помада нежного розового оттенка подчёркивала её губы, а глаза, серые, как у Лизы, но с тёплым блеском, становились ещё выразительнее благодаря тонкой подводке. Она предпочитала шёлковые платья — простые, но струящиеся, в пастельных тонах, — и всегда надевала туфли на невысоком каблуке, даже дома, чтобы «чувствовать себя женщиной».
Лиза любила сидеть у неё в комнате и разглядывать шкатулку с украшениями — старую, лакированную, с выцветшим узором из цветов. Там лежали простые, но изысканные вещи: броши с перламутром, нежно-розовые камеи, кольца, но особенно завораживали её серьги с прозрачными голубыми камнями, похожими на аквамарины, которые ловили свет и искрились, словно кусочки неба. А ещё — нитка натурального жемчуга, гладкая, кремовая, с лёгким розовым отливом, — которую Анна надевала по особым случаям.