Он увидел её ужас — зрачки расширились, губы побелели — и усмехнулся. Усмешка вышла снисходительной, как у взрослого, объясняющего ребёнку, почему луна не падает на землю.
— Расслабьтесь, — промолвил он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на юмор. — Если бы я хотел вас убить, я бы не тащил вас сюда сквозь портал, рискуя жизнью. Да-да, рискуя. Видите ли, вампиры тоже могут иногда закончить своё существование… Правда, это случается довольно редко, в исключительных случаях.
Его слова отрезвили её, заставив осознать абсурд: он, бессмертный хищник, пронёс её сквозь вихрь теней, рискуя собой, чтобы спасти. Но почему? Лиза сглотнула, борясь с паникой, что всё ещё сжимала горло. Её потребность в правде, в ответах, что заполнят пустоты в видениях, горела ярче страха. Она не отступит. Теперь, когда дверь в этот мир приоткрылась, за ней ей виделись не просто ужасы, но и ответы на вопросы, что мучили её всю жизнь.
Дрожь пробежала по её телу — не только от сырого камня под ладонями, но и от адреналина, что бился в венах подобно рою рассерженных пчёл. Она подняла голову и встретила его взгляд прямо, не отводя глаз, несмотря на то что колени подгибались, а в груди бушевала буря. Серые глаза с жёлтыми искрами горели вызовом — не покорностью, нет, а той вспышкой духа, что всегда жила в ней под маской кажущегося спокойствия.
— Может, вы просто откладываете меня на десерт? — парировала она; голос дрожал, но слова получились острыми, как осколок стекла. Её вызов маскировал ужас, но не прятал его.
На миг его взгляд смягчился: холод в глазах растаял, уступив место чему-то тёплому, почти человеческому. Удивлению? Уважению? Словно он вдруг увидел в ней не жертву, а ту, что не сломается под его контролем, будет бороться за свою правду. В этот момент в нём мелькнуло что-то, похожее на интерес.
— Возможно, — ответил он тихо, и в голосе зазвучала новая нота, вибрирующая, мягкая. — Но десерт… он должен быть сладким. А вы, Елизавета Коршунова, пахнете слишком опасно для лёгкого укуса.
С этими словами он протянул к ней руку — не угрожающе, а почти нежно, — и Лиза, к своему ужасу и восторгу, не отшатнулась. Башня вокруг них затаила дыхание, грифоны на стенах замерли, а в воздухе словно повисло обещание: правда придёт, но цена её будет высокой.
Прикосновение его ладони проникало в неё ночным туманом, обволакивало, но, удивительным образом, она не чувствовала холода. Напротив, в ней разгоралось что-то древнее, что таилось в её венах, заставляя кровь петь тихую, завораживающую мелодию. Словно бы с самого детства она ждала и жаждала именно этого.
Лиза не дышала, не смела пошевелиться: в этом прикосновении было всё — угроза, обещание и вся та бездонная тоска, что сквозила в его глазах, делая их не просто тёмными, а бездонными, точно колодцы.
Внезапно его тело сотрясла дрожь, он содрогнулся всем существом, мышцы под бледной кожей напряглись, словно тетива лука, готовая сорваться. Клыки, только что блеснувшие в усмешке, удлинились ещё больше, выскользнув из-под губ.
Он наклонился к ней ближе, медленно, неотвратимо, как ночь, что опускается на город, стирая контуры дня. Его ноздри раздулись, впитывая её запах — тот самый, что кружил ему голову с первой встречи на набережной: медово-горький, с привкусом ладана и речной влаги, смешанный с чем-то живым, тёплым, о чём он тосковал триста лет. Её аромат был для него ядом и бальзамом: он проникал в лёгкие, разжигая пожар в груди, где сердце давно не билось, но теперь, казалось, вот-вот треснет от переполняющей силы. Он закрыл глаза, и Лиза увидела, как его лицо исказилось — не от боли, а от той муки, что рождается, когда оживают воспоминания.
А потом он прижал её к себе: внезапно, сильно, так что треснули кости. Его руки обвили её талию, прижимая к груди, где под разорванной рубашкой она чувствовала холод мрамора. Лиза ахнула, уткнувшись лицом в его плечо: казалось, он поглотит её, подобно океану, что таит в себе штормы и жемчужины. Его объятия были клеткой и спасением, но в них не было места для страха — только для той бури, что разгоралась между ними, заставляя тело таять, а разум кружиться в вихре ощущений. На секунду ей показалось, что сейчас он укусит её; разум вяло сопротивлялся, но тело обмякло и, казалось, ждало этого. Но он не кусал, нет: он взял её руку, и его прохладные губы лишь коснулись кожи её запястья там, где билась вена, пульсируя жизнью, которой он был лишён. Легко, почти невесомо, он провёл по ней языком — медленным движением, словно пробуя на вкус не кровь, а саму суть её души.