— Ты пахнешь… как дом, — прошептал он, словно в забытьи, и в его голосе не было ничего, кроме тоски и жуткого, глухого, ничем не прикрытого одиночества.
Его язык вновь скользнул по её вене, и мир вдруг взорвался вспышками. В неё хлынул поток воспоминаний — чужих, но таких близких, будто она сама пережила их в той далёкой жизни. Они затопили её, точно река, прорвавшая плотину: яркие, хаотичные, пропитанные эмоциями, что жгли душу.
Вспышка — и она видит Петербург, ещё не город, а топь, где болота чавкают под ногами, а ветер с Невы несёт запах соли, сырой древесины и смолы. Молодой парень бежит по деревянным мосткам, глаза горят — он видит корабли из Голландии, слышит крики гвардейцев, и в сердце — жажда приключений, свободы и дальних странствий.
Снова вспышка — Венеция, ветер с лагуны, тяжкий стук молотков на верфи, отбивавший такт его короткой человеческой юности; учебные классы, шорох страниц, навигационные приборы на столах; урок фехтования, лязг шпаг; музыка, вкус вина, девичий смех, смятые простыни, аромат любви, смешанный с запахом апельсиновых деревьев в палаццо, где он впервые узнал, что такое страсть, — всё это осталось там, по ту сторону бессмертия, забытый сон о жизни.
Снова Петербург. Зима, скрип саней, ярко освещённые залы, стелющийся дымный туман от многочисленных трубок, танцующие гости — и среди них тот, кто обратил его: элегантный, стройный, с лицом ангела. Его укус — не боль, а экстаз, падение в бездну, где тьма обнимает, шепча: «Теперь ты мой». Сложные, мучительные чувства: обожание, смешанное с ненавистью, зависимость, злость. Его создатель учит его охоте, учит лгать, учит жить в тени, но каждый взгляд — клеймо, каждый приказ — цепь. Любовь? Нет, одержимость, что рвёт душу на части, оставляя шрамы, которые не заживают даже за века. «Ты — мой шедевр», — шепчет создатель, и парень верит, но ненавидит и жаждет свободы.
Вспышки воспоминаний о родителях: скромный уютный дом в два этажа, горящий камин, мать, склонившаяся над шитьём, отец с трубкой и книгой в руках. Оба мертвы и давно похоронены, а он — вечный странник, что несёт их лица в памяти, как крест.
Вся его жизнь промелькнула перед ней: Петербург, Вена, Берлин, Москва… Вкус крови, ложь, предательство, страх, репрессии и война. Столетия одиночества, где друзья стареют и умирают, а он остаётся — вечный наблюдатель, что видит, как жизнь проносится мимо, но не может прикоснуться к ней по-настоящему. «Sequere umbram fugientem», — татуировка на руке жжёт, напоминая: следуй за тенью, ты никогда не догонишь свет.
Вспышки угасли так же внезапно, как и зажглись, оставив Лизу в его объятиях, опустошённую этим потоком. Она подняла глаза, встретив его взгляд — теперь в нём не было холода, только обнажённая уязвимость ребёнка, потерявшегося в ночи. Её душили слёзы. «Что ты наделал со мной? Зачем?» — хотела крикнуть она, но слова застряли в горле. Вместо этого её рука робко коснулась его щеки — тёплая ладонь на холодной коже, мост между мирами.
В башне повисла звенящая тишина.
— Ты видела, — тихо вымолвил он. — Господи, ты можешь это видеть.
Он вдруг разжал руки. Резко — словно испугался самого себя. Его ладони соскользнули с её спины, и между ними образовалась пустота, болезненно ощутимая, как холодный сквозняк. Лиза обессиленно прислонилась к каменной кладке стены. Камень был ледяным, шершавым, реальным — якорем в этом безумии. Дыхание постепенно выравнивалось, но сердце всё ещё билось слишком быстро, словно не желало возвращаться в обычный человеческий ритм.
Он резко встал и отошел, повернулся к ней спиной. Не демонстративно — а скорее так, как отворачиваются люди, которым стало стыдно за собственную уязвимость. Его плечи напряглись, спина стала прямой и жёсткой, будто он снова надел невидимую броню. Несколько секунд он просто стоял так, глядя в темноту, словно пытался собрать себя заново. Потом он медленно отошел к столу в центре зала. Лиза проводила его взглядом. Теперь она могла рассмотреть башню внимательнее — словно зрение, обострённое после пережитого, подмечало каждую деталь. Круглый зал был значительно больше, чем ей показалось вначале. Своды терялись в полумраке, и только каменные грифоны, вмурованные в стены, словно держали это пространство на своих крыльях.
Стол, к которому он подошел, был грубым, старым, из потемневшего дерева, испещрённого царапинами и прожжённого пятнами от кислот и огня. На нём громоздились реторты, колбы, латунные весы, раскрытые фолианты с выцветшими формулами, написанными смесью латыни, немецкого и странных знаков, не похожих ни на один известный ей алфавит.