— Это от твоего прадеда, — говорила она, улыбаясь, — он подарил мне этот жемчуг .
Лиза могла часами перебирать эти вещи, чувствуя в них историю, которую Анна не всегда рассказывала вслух.
Анна словно хранила в себе тайну настоящего счастья — не показного, без громкого смеха или суетливого веселья, а глубокого, спокойного, что исходило из самых глубин её существа. Она овдовела уже очень давно, но всегда говорила о муже с такой улыбкой, как если бы он просто вышел за хлебом и вот-вот вернётся с газетой под мышкой.
— Он был светом, — шептала она иногда, глядя в окно, — и этот свет не гаснет, даже если человек ушёл.
Нет, она не была сумасшедшей; Анна прекрасно знала, что мужа нет в живых, и иногда в её голосе проскальзывала грусть, но она никогда не позволяла ей взять верх. Его любовь, подобно солнечному свету, озарила её на всю оставшуюся жизнь, подарив силу и мудрость. Лиза завидовала этому чувству и хотела бы пережить нечто подобное — чтобы кто-то зажёг в ней такой огонь, который не угасает. Но в глубине души она сомневалась: сможет ли она когда-нибудь почувствовать такую любовь к кому-то? Анна, несмотря на все потери, оставалась живой, а Лиза иногда чувствовала себя замороженной.
Как-то само собой вышло, или она сама так решила, что её способности — это слабость, которую нужно спрятать, поскольку, кроме неприятностей и насмешек, они ничего не приносили. Когда предвидела события или видела в лицах людей тени их прошлого, стала заставлять себя молчать.
«Это всего лишь воображение», — повторяла она про себя, пока не поверила.
И к шестнадцати годам дар угас. Она выбрала нормальность: уроки, друзья, которые не задавали вопросов, и жизнь без вспышек видений. Порой, в тишине, она чувствовала, как что-то внутри шевелится, требуя выхода.
Теперь Лиза жила в коммуналке на Васильевском, в просторной комнате с окном-эркером, где из мебели стояли кресло (то самое, где явился её детским фантазиям мужчина в мундире), диван, книжные стеллажи до потолка и старинное трюмо с резьбой и помутневшим зеркалом. Также в комнате были: камин — не действующий, но очень эффектный, с белым мраморным порталом; дубовый паркет, видавший ещё дореволюционных владельцев этой квартиры; и хрустальная люстра редкой красоты, свисавшая каскадом с пятиметрового потолка.
Комната досталась ей от той самой прабабушки Анны и, въехав туда после её смерти, она ничего не стала в ней менять. Лиза могла бы перекрасить стены, выбросить ветхую мебель, но что-то удерживало её. Иногда, особенно по вечерам, воздух здесь становился густым, точно невидимый кто-то затаил дыхание. Она вообще часто чувствовала, что прабабушка всё ещё здесь. Иногда она даже мысленно говорила с её портретом, висевшим на стене. Это была картина, написанная маслом, и Лизе почему-то нравилось думать, что художник был любителем. Не обладая мастерством профессионала, ему, тем не менее, удалось передать всю прелесть молодой девушки. Что-то неуловимое — лёгкий наклон головы, тень улыбки в уголках губ.
В углу холста, почти незаметно, стояла надпись: «1945 год, конец вечности». Последний год войны. Через год родится её . Чья это была фраза? Прадеда? Или того, кто писал портрет? Никто уже не мог сказать. История стёрла ответ, оставив лишь намёк — лёгкий, как шёпот за спиной в пустой комнате.
***
Университет Лиза окончила с отличием, но без восторга. Лекции и семинары по искусству, пыльные залы библиотеки — всё это было скорее ритуалом, чем страстью. Настоящая жизнь началась позже, когда она поступила работать в архив.
Это была её альтернативная вселенная, где не было места банальности её собственной жизни. В пыльных папках дневников и рукописей давно умерших людей она находила драму, тайну и смысл, которых лишено было её будничное существование. Это была не просто работа, а ритуал погружения в иное измерение.
Особенно ей нравились полицейские архивы. Вот, например: в 1893 году пропала девушка с Васильевского острова. В деле сохранился локон — белокурый, почти прозрачный. Лиза однажды прикоснулась к нему кончиками пальцев. Об ее исчезновении заявила квартирная хозяйка, когда не получила оплаты за комнату. Дело завели, но поисков никто толком не вел, вскоре дело закрыли и отправили в архив.
Или ещё: дело пропавшей Анны Лужковой в 1861 году в окрестностях Юсуповского сада. Двадцатидвухлетняя бедная швея, пропала по дороге из мастерской. Нашли только туфлю с пробитой подошвой и обрывок кружева. В деле и правда лежал кусочек кружева с пятнами бурого цвета. Последняя запись в полицейском протоколе гласила: