Низкий столик из тёмного дерева удерживал несколько аккуратно сложенных книг и пустой бокал с тонкими стенками — словно его только что отставили в сторону. Корешки были на разных языках; Лиза различила французский, итальянский и русский. Эти книги явно не украшали интерьер: их читали и перечитывали — об этом говорили заломы переплётов. У дальней стены располагался камин, и по его виду сразу было ясно, что он действующий и в холодное время года не пустует. Портал из светлого камня был предельно прост, а на каминной полке стояли лишь старинные часы с почти неслышным ходом.
По стенам висели картины. Не галерея и не коллекция, а скорее собранный за долгую жизнь личный выбор.
Портрет мужчины в русском военном мундире петровской эпохи, от которого веяло некоторой наивностью и несовершенством.
Рядом с портретом - небольшой итальянский пейзаж. Венеция — это угадывалось сразу, хотя на холсте не было ни подписей, ни очевидных ориентиров. Узкий канал, тёмная вода, отражающая размытые огни, и фасад палаццо, написанный чуть неточно: линии дрожали, перспектива «плыла». Картина была камерной, скромной. Не туристический вид, не парадная Венеция, а город ночи и тени. Работа выглядела старой и в ней чувствовалась рука не мастера, но человека, который жил в этом городе и любил его. Лизе показалось, что эта картина висит здесь дольше остальных.
Чуть дальше — морской этюд. Серо-зелёная вода, тяжёлое небо, линия горизонта почти стёрта. Ни кораблей, ни людей — только ощущение движения и ветра. Краска местами положена грубо, почти сухой кистью, выдавая торопливую, порывистую манеру художника, который не заботился о законченности. Картина производила необычное впечатление: она была лишена романтики, но полна внутреннего напряжения. Это было море не как символ свободы, но место риска и одиночества.
Над камином висел портрет женщины, который Лиза заметила не сразу. Он был меньше остальных и висел чуть выше уровня глаз, словно не предназначался для чужого внимательного взгляда. Женщина была изображена в профиль, в тёмном платье без украшений. Лицо спокойное, почти отрешённое, черты простые, не идеализированные, возраст определить было невозможно. Манера письма — середина XIX века, сдержанная, почти сухая. Не красавица, не муза и не героиня. И всё же от портрета исходило какое-то необъяснимое тепло. Лиза почувствовала: это память о человеке, который был по-настоящему важен, но о котором не принято говорить вслух.
В гостиной было тепло — не физически, а по ощущению. Пространство не давило, не демонстрировало себя, не пыталось произвести впечатление. Здесь легко было представить вечерний свет ламп, негромкий голос, тишину между фразами. И вдруг Лиза поняла, что именно это и есть самое странное: дом, в котором живёт существо, чуждое человеческой природе, оказался пугающе человечным. Она остановилась, не сразу делая шаг дальше.
— Как красиво, — сказала она тихо.
Алекс снял пиджак и бросил его на спинку кресла. Это простое, бытовое движение неожиданно поразило её. После башни, порталов, схватки и крови этот жест казался слишком интимным — как если бы он пустил её за кулисы своей жизни.
— Ты можешь принять душ, — сказал он. — И тебе нужно поесть. Я закажу что-нибудь лёгкое.
Она кивнула. Слова были заботливыми, но без нажима.
— Спасибо.
Он проводил её до ванной комнаты и остановился у двери.
— Полотенца найдёшь в шкафу. Там же возьмёшь халат. Если что-то понадобится — просто скажи.
Дверь закрылась, и Лиза осталась одна. Ванная оказалась именно такой, какой она и боялась, и тайно надеялась её увидеть. Просторная, отделанная тёмным мрамором, с матовым блеском камня, который поглощал свет и возвращал его глубже, мягче. Большое зеркало без рамы отражало её целиком — бледную, уставшую, с растрёпанными волосами и следами недавнего ужаса в глазах. Но, слава Богу, живую. Она медленно повернула кран и настроила температуру погорячее. Стал подниматься пар, и в этом тёплом тумане очертания мира смягчились. Лиза сбросила одежду, шагнула под горячие струи — и закрыла глаза.
Внезапно, без спроса, пришла мысль: он стоял здесь же. Те же струи воды, тот же камень под босыми ступнями. Вода, касавшаяся её плеч, касалась и его кожи. Эта мысль не была откровенно эротичной — скорее странно, тревожно интимной. Как если бы она на мгновение прикоснулась к его прошлому, к его телу, не имея на это права. Она оперлась ладонью о мраморную стену, чувствуя, как тепло разливается по телу, смывая страх и усталость, но оставляя внутри другое — тонкое, пульсирующее напряжение.