Именно тогда Вильгельм открыл ему первую и главную истину их существования: «Ты должен играть роль живого, даже когда смерть уже давно поселилась в твоих венах». Вооружившись этим знанием, Александр вернулся в мир людей — но совершенно иным. Смертельную бледность он объяснил тяжёлой лихорадкой (в сыром климате северной столицы это звучало вполне убедительно). Непереносимость света — воспалением глаз. Благодаря связям Вильгельма ему удалось получить отставку с флота под благовидным предлогом «нервного расстройства» — что, впрочем, не было совсем уж ложью. Новая «жизнь» поставила его на грань безумия.
Родителям же он поведал версию, что во время дипломатической миссии в Ревеле его отравили, и теперь врачи запретили ему появляться на солнце. Мать пристально смотрела на него, но молчала.
Вильгельм ввёл его в вампирское общество Петербурга: голландский купец ван дер Дус, торговавший «редкими винами», баронесса Элеонора фон Штауффен, содержавшая салон с угощениями из «особого погреба». Как выяснилось, открытая охота на улицах вовсе не являлась острой необходимостью, скорее развлечением для тех, кто в Европе соскучился по запретным удовольствиям. Вся эта коммерция упырей вызывала у Александра глубочайшее отвращение, а охота на живых приводила в неописуемый ужас, тем более сильный, чем острее был его первобытный голод.
В 1724 году, после полугода тщетных попыток приспособиться к новому существованию, он отплыл в Италию. Венеция, место его счастливой студенческой юности, влекла его после мрачных событий Санкт-Петербурга.
***
«La Serenissima» встретила его солёным дыханием лагуны. Александр стоял на мосту Риальто, впитывая ночной воздух, насыщенный запахом водорослей и сырых камней. В этом городе каналов он почти чувствовал себя живым — зимнее солнце здесь было мягким, рассеянным в туманах, а узкие улочки дарили спасительную тень.
Он поселился возле Сан-Марко — в старинном доме с потускневшими фресками и скрипучими лестницами. Хозяин, седой венецианец с лицом, изборождённым морщинами, всё понимал без слов. Этот адрес рекомендовал Вильгельм перед отъездом.
— Signore, — протянул старик ключ. — После заката здесь бродят лишь призраки. Вы окажетесь в достойной компании.
Александр сразу понял: дом принадлежал ночи.
На карнавале, где лица скрывали маски, он впервые ощутил свободу. В своём птичьем клюве и чёрном плаще полностью растворялся среди толпы. Никто не замечал, что он не дышит. Никто не видел мерцания его зрачков во тьме. Именно там они нашли его.
— Новенький, — прошептал мужской голос за спиной.
Александр обернулся. Перед ним стояли двое: мужчина в серебряной маске и женщина в кроваво-красном домино. Их кожа была неестественно бледной, движения — змеино-плавными.
— Мы всегда узнаём своих, — улыбнулась незнакомка, обнажая клыки из-под чёрной кружевной маски. — Добро пожаловать в Венецию, собрат.
Местные «князья ночи» не охотились — они вели изысканную торговлю.
— Здесь продаётся всё, — пояснил Лоренцо (так представился серебряный незнакомец). — Даже бессмертие.
Они пили добровольцев: проституток, картёжников, поэтов, готовых променять вдохновение на глоток безумия. В подвалах палаццо устраивали ужины, где гости сами подставляли шеи, опьянённые обещаниями вечной молодости. Александру становилось дурно от этих игр.
Он же предпочитал одинокую охоту в порту, где гипнотизировал захмелевших матросов, беря ровно столько, чтобы не умертвить их.
— Ты необычный, — как-то заметила Катерина (так звали женщину в красном). — Нас никто не пощадил, к чему щадить других?
Катерина была обращена по воле собственного брата Лоренцо во время чумного поветрия 1576 года. Уже простившись с жизнью, измученная лихорадкой, она была готова встретиться с Создателем, но очнулась в новом обличье. Брат стоял над ней, и кровь стекала с его губ. С тех пор они скитались по миру, меняя имена, но всё равно раз за разом возвращались в родной город, влекомые ностальгией.
— Потому что я помню, что был человеком, — отвечал он.
Но однажды и он не сдержался. Она была слишком красивой. Молодая актриса, в одиночестве возвращавшаяся из театра. Её кровь благоухала жасмином и вином. Когда он пришёл в себя, она лежала у его ног, бледная, как фарфор.
Как-то Лоренцо привёл его в заброшенный дворец на окраине.
— Здесь жил наш старейшина, — пояснил проводник. — Древний, опасный.
Внутри стоял дух плесени и запустения. Стены украшали портреты разных эпох, на которых, казалось, был изображён один и тот же человек.