Огонек лез, прижимаясь к скале, а ветер поддерживал сзади широкой ладонью — не налетал хлесткими порывами, просто клубился за спиной. Четыре человеческих роста — не особенно высоко… Добравшись до перьев на шее орла, засмеялся — и впервые вниз поглядел. Руки ослабели, и подросток поспешно перевел взгляд вверх, на огромный клюв. Вблизи тот не выглядел настолько уж правдоподобным, и все же столь близкое соседство пугало.
Цепляться за каменные перья оказалось весьма удобно, и Огонек скоро оказался вблизи глазницы, повис, перегнувшись пополам, перевалился внутрь головы. Там было довольно темно еще — солнце вставало с другой стороны. Я сумел! — едва не выкрикнул во все горло. Сообразил, что не стоит привлекать внимание — вдруг кто услышит? Из мешочка на поясе достал крошечный светильник и кремень. Огонь загорелся с одного удара, и полукровка поднял руку повыше, водя глазами по сторонам. Его ждало жестокое разочарование — внутри стены оказались простым серым камнем, и никаких изумрудов. Только на месте, где у живого орла крепился бы язык, лежал пористый черный булыжник с пол-Огонька величиной. Видно, затащили его через замурованный ныне проход.
Раздосадованный, Огонек высунулся наружу, щурясь немного — утро успело в силу войти. — Слезай! — резко окликнули его снизу. Свесив голову, увидел мужчину со шрамом на лице… узнал — тот, что живет рядом с Кави. Огонек спустился поспешно, позабыв о высоте, ободрал кожу на локтях и коленях. Пальцы северянина пребольно ухватили его за ухо. — Что ты там делал, южное отродье? — Я полез посмотреть, — сказал Огонек, попытавшись оглядеться в поисках Кели. Взвыл — человек едва не оторвал ему ухо. — Ни один человек не смеет прикасаться к Повелителю Орлов! — Но я же не знал! — холодея, пролепетав Огонек. — Мне сказали… — Кто и что тебе сказал? Зажмурившись, Огонек замотал головой. В носу противно защипало — теперь боялся открыть глаза, чтобы не потекли слезы. Не боли — обиды. Кели — понимал все? И удрал, заметив этого воина? — Мне сказали, что голова изнутри выложена изумрудами. Я захотел проверить… — Изнутри, говоришь? Ничего, когда полетишь со скалы, узнаешь, какого цвета у тебя мозги!
— Как… со скалы? — пролепетал Огонек.
Тот не счел нужным ответить.
Пожалуй, Огонек испытал бы разочарование, если бы разговор Сильнейших Тейит достиг его ушей. Ни грома, ни молнии, разве что Лайа сидит в кресле неподвижно, будто проглотила кол. И лицо соответствующее. А за окном — чудесное утро, уже переходящее в день, небо легкое-легкое, и единственное золотистое облако отращивает длинный хвост и плывет к горизонту. — Я удивляюсь тебе и считаю, что тебя настигло временное помутнение рассудка, — Лайа с явным сожалением произнесла слово «временное». — Это лесное отродье обосновалось в городе, как среди тех полуживотных, по всему явно равных ему! Оскорбление Дома Светил, а теперь и… — Никто не знает об этом, кроме Тилави, — ровно проговорил Лачи. — Он будет молчать. Дорогая, ты же сама понимаешь — пусть бы хоть гнездо себе свил в голове Повелителя Орлов, полукровка нам нужен. — Он должен быть наказан! Не лишением жизни, но как-нибудь иначе. — Тилави и без того перепугал его до полусмерти. О наказании станет известно другим, начнутся ненужные разговоры — почему осквернивший запретное до сих пор жив и здравствует? — От него одни неприятности! — Что делать — пока нам остается только терпеть, — тонко улыбнулся, — И посуди сама — для существа, воспитанного дикарями и юва, он удивительно умен. Ему ведь не четырнадцать весен, моя дорогая… по уму не больше двенадцати, если не меньше — когда он потерял память? И до этого толком не видел людей. Но мальчик умеет соображать и учиться. Вот только пока он маленький дикаренок. — Хорошо, ты меня убедил, — раздраженно произнесла Лайа. Негромкий голос Лачи убаюкивал, словно журчанье ручья в жаркий день.
Понурый, Огонек сидел у себя в комнате и не знал, что и думать. В глубине души утешал себя — мало ли кто что скажет в сердцах? Если б хотели убить, уж точно не привели бы обратно в Ауста! Да и посудить здраво — такая приманка для любого мальчишки эта голова! А там внутри — подумаешь, ценность, только один булыжник!
Посланного за ним человека встретил, окончательно успокоившись. А обнаружив, что привели всего-навсего к Лайа, а не куда-нибудь в страшный каменный мешок, почти повеселел. Благо, и встретили его не приговором, а всего лишь нравоучениями.
— Неужто я сделал что-то ужасное, элья? Наверняка мальчишки лазают туда целыми толпами!
Лайа на миг потеряла дар речи.
— Тебе не известно понятие запретного места?
— Известно. Места, куда нельзя было ходить, обычно были ловушками — только дурак пойдет!
— Тебе четырнадцать весен — никогда не поверила бы! — холодно говорила Лайа. — Мальчишки восьми годов от роду умнее в два раза. — Поставьте их на мое место и посмотрите! — огрызнулся Огонек, не зная, что повторяет увещевания Лачи, только на свой лад. — Очень удобно искать оправданий в собственном незнании. — Но я и в самом деле не знаю! И не собираюсь оправдываться! — А зря. Ты многому научился на юге, я вижу. Только совсем не тому, что следует. Если бы не… — она осеклась, только губы шевельнулись, договаривая беззвучно. — Что? — Не ты задаешь здесь вопросы. Ступай, ты свободен. "Чтоб тебя крыса тяпнула!" — не сдержался полукровка, прошипел пожелание в сторону дверного занавеса. Лайа умеет читать мысли? Вот и превосходно. И без того каждый раз морщится едва заметно, стоит ей завидеть полукровку. Так хоть будет за дело. Вернувшись в Ауста, забрался на подоконник, как обычно делала Атали, завернулся в шионте, хоть было тепло. Смотрел на оголтело носящегося над оградой козодоя — очень хотелось бросить в него камнем, чтобы не мелькал перед глазами… Но далеко. Когда появилась девчонка, не сразу вспомнил — на этот час договаривались выбраться посмотреть какие-то фрески. Совсем позабыл.
— Пойдем? — прощебетала Атали. — Спасибо, не хочется, — хмуро откликнулся он, поплотнее укутался в накидку. Мог бы, и на голову бы натянул… Но не при Атали же. Отвернулся, порадовался, что козодой улетел.
Девочка ушла, обиженная, что он глядит волком. А Огонек все вспоминал Кели… Не маленький ведь тот. И он — знал, не мог не знать. Но ведь Огонек помог ему — неужто тот сознательно хотел его смерти? Вряд ли…
Вспомнилась дорога в Тейит, равнодушные лица… Им было все равно, спутникам Элати. А Кели было любопытно… больше он не нашел бы того, кто полез. Всего лишь любопытство, не что иное.
— А! — со злостью треснув кулаком о подоконник, Огонек взвыл от боли.
Ила скоро узнала про историю с Повелителем Орлов — Лайа позвала к себе няньку и отчитала сурово, так что в груди молодой женщины едва-едва не вспыхнуло желание устроить ответную отповедь. В конце-то концов, она ничем не обязана Сильнейшей Обсидиана!
Однако Иле ведь доверили присматривать за Огоньком… а она плохо справляется со своими обязанностями. Движимая заботой о полукровке, поспешила к нему. — Пойми, тут для всего есть свои правила, — увещевала Ила. — Никто не желает тебе зла — в конце концов, тебя не наказали за ту нелепую выходку… и особо не рассердились, похоже. Неужто необходимы другие знаки расположения к тебе Высших? — Нелепую… Знаки… Лучше бы рассердились. Когда стоишь так… а на тебя смотрят, будто ты не достоин даже презрения… — Тебе просто кажется так. Они вполне доброжелательно настроены к тем, кто им служит. — Я не хочу никому служить! — Тогда тебе надо в лес, мальчик. Иначе как ты проживешь? Даже попросту обрабатывая землю, ты будешь служить Тейит. — Всей Тейит — я согласен… — Такой смешной… Зачем ты ВСЕЙ Тейит? "Может, и нужен!" — с непонятной для самого мрачной гордостью подумал подросток, — "Ведь они уже не раз намекали, что я несу в себе нечто ценное!" — Так хочется почувствовать себя особенным? — А тебе не хотелось бы? — ощетинился, — Ты… Лиа говорила, в юности ты была смелой! — Мальчик, ты уверен, что Лиа была бы рада видеть тебя рвущимся на рожон, лишь бы доказать кому-то чего-то? Неужто так туго пришлось на юге? — печально сказала она. — На юге… и в башне, и тут… я хочу сам хоть чего-то стоить, ты понимаешь?! Дикари… может, и благодарны были за спасение Белки. Но я ушел от них. А так… всюду чужой… — Неужто мы мало любим тебя? — потянулась обнять. Увернулся, запоздало подумав — не обидел ли? — Не мало… Прости. Но я… хочу быть человеком. Достойным не только любви, но и уважения… любить можно и кошку. — Неужто я, Лиа, Кави, Кираи видим в тебе лишь кошку? И те, кого ты лечил? Неужто и для родителей ты был… кошкой? — Для них… они погибли, — Огонек опустил голову. — А вы… я хочу быть достойным, ты понимаешь? А так… я никто! — Дурак ты! — сердито сказала молодая женщина, и сквозь обличье ласковой мудрой няньки проглянула былая девчонка. — Себя измотаешь без толку, расстроишь бабушку — а чего добьешься? — Уважения к самому себе! Тебе легко говорить, ты не была… подобранным забавным зверьком! — Пошли по кругу, — вздохнула Ила. Поставила на стол узорную миску с темным ароматным супом — в бульоне плавали алые ломтики овощей и полоски тонко нарезанного лука; положила рядом пропитанную соевым маслом лепешку.