— Идиот, — буркнул, непонятно к кому обращаясь. — Ладно…
Растереть кожу, заставить мышцы расслабиться… не так трудно. Целители умеют лечить… но тут не лекарство нужно. Этим умникам и в голову не придет взять лежащего без сознания и как следует потрясти…
— Пусти, — наконец-то ожил северянин. Взгляд обрел былую надменность. Айо фыркнул и отстранился.
— У меня вся кожа горит… что ты сделал?
— Да ничего. Пытался заставить твою рыбью кровь бежать быстрее.
— Здесь была женщина? — неуверенно спросил Айтли.
— Была. Целительница. Ты что, совсем потерял память?
— Моя сестра… ей было плохо.
— А сейчас?
— Кажется, лучше…
— Значит, это благодаря сестре ты очухался. А мы ни при чем. Мы же чудовища, — искривил губы оборотень, поднялся.
— Погоди… — Айтли был еще очень слабым. — Ты и вправду пытался помочь?
— Еще чего! Всего лишь не хотелось, чтобы ты сдох раньше времени.
— А! — усмешка появилась на все еще бледных губах. — Вот этому верю. Что же, продолжишь?
— До следующего раза. А то и впрямь помрешь слишком быстро, — зло сказал Кайе и вышел.
И без того сердитого, его встретила в саду Улиши — в уголке, затененном ветвями, отгороженном от любопытных глаз с самой опасной стороны. Улыбнулась призывно, с видом наивного любопытства тронула знак на его плече кончиком пальца.
Юноша метнулся от нее в сторону, прямо по любимой клумбе матери, сбивая головки роскошных оранжевых цветов.
— Уйми свою эту! — заорал с порога брату, который отложил свиток и недоуменно нахмурился. Встал.
— Что такое?
— Эта твоя дура совсем не знает, куда лезет! Если ты не научишь ее, что можно, кому это сделать, мне?!
Шарахнулся от мирно протянутой руки. Къятта не долго соображал: — Полно, малыш, не хмурься. После Чиньи ты сам не свой. Нравится Улиши? — Не знаю. — Пользуйся, если хочешь. Раз она сама не против. — Но она же твоя избранница! — У нас с тобой одна кровь. Для Рода остальное не важно. — Ты не любишь ее? Старший стиснул его плечо. Словно камень хватка… не отрываясь, глядел в глаза. — Нет. Она мне приятна, не более. И рассмеялся: — Ты же поделился Чиньей! — Чинья — она как вода… выпил и забыл. Долго без нее — трудно было, а так — не вспомнишь. А эта — с золотым знаком… — вздохнул, прислонился к стене, не пытаясь сбросить руку старшего брата. Тот не держал уже, но не убирал ладони.
— Что-то еще?
— Не могу…
Глаза Къятты посерьезнели:
— Почему?
— Это… чужое. А я… не хочу оспаривать твое право.
— Чужое… Я чуть не забыл, что именно тут бьется. — Приложил руку к его груди. — Что же, зверек, — голос потеплел: — Тогда не думай о ней. Я объясню Улиши, куда ей не стоит соваться.
Рынки в Астале не пустовали никогда, но, когда приходили вереницы грис с севера или с побережья, торговля оживала необычайно. Ни разу не обходилось без ссор — то кто-то кого-то обвесил, то кому-то подсунули плохой товар — а может, возвели друг на друга напраслину. Стража в оба глаза следила за спорами и даже драки допускала порой, лишь бы нарушение порядка не выходило за пределы разумного. А так… кровь горячая, можно.
Все началось с перебранки, и скоро ссора катилась камнем с горы, увлекая за собой все новые и новые камни — слова и лица. Охрана упустила момент, когда обычная склока переросла в общую потасовку. Стражи покоя Асталы честно делали, что могли, но их оказалось попросту недостаточно здесь и сейчас. Край площади уже был охвачен пожаром — не тем, от которого загораются трава и ветки, но тем, который сжигает сердца и разум. Счастье, что здесь не было оружия на прилавках. Ремесленники не носили ножей, но пояса с медными пряжками засвистели в воздухе, отлитые мастерами звери и птицы заговорили на разные голоса, загремели бьющиеся на черепки глиняные сосуды и поднялась пыль под множеством ног.
— Али…
Он рванулся вперед, помня, что перекидываться нельзя и помня, что это — хоть не его люди, но люди его Асталы. И убивать нельзя. Отшвырнув двоих, оказался в гуще свары — и протяжно, по-звериному вскрикнул, чувствуя запах свежей крови. Плевать было, кто зачинщик — виновны все, кто очутился тут, в чьих руках покачивался пояс или топорщилась палка.
Он раскидал драчунов, испытывая наслаждение и ярость, и сожалея лишь об одном — все быстро закончилось. Будто булыжник швырнули в воду, взлетели брызги — и все. Со стонами расползались покалеченные, присмиревшие.
— Прекратить, — раздалось с запозданием.
Юноша вскинул голову, подался назад. Прищурился от яркого солнечного света. Перед оборотнем возвышалась всадница на грис — Халлики, в сопровождении не сестры на сей раз, а одного из молодых родственников. Тонкая, словно лиана, черная на фоне солнечного диска — лица женщины видно не было.
— Ты вносишь смуту больше, чем зачинщики драки. Это не твой дом, чтобы творить все, что угодно.
Кайе встряхнул головой, раздраженно убирая с глаз челку.
— Это мой дом.
— Ты можешь распоряжаться своими, не смей…
Тоненько взвизгнула грис, отшатнулась от узкой черной вспышки. Перед копытами кобылицы образовалась обугленная выбоина длиной в человеческий рост — в камне. Молодой спутник Халлики схватился за чекели, но женщина протянула руку, останавливая его:
— Не стоит.
Развернула грис, еще раз внимательно просмотрела через плечо на юношу — внимательно, по-птичьи клоня голову.
— Поосторожней. — Умчалась.
Когда дед получил письмо от Халлики, Киаль как раз пришла навестить деда. И, движимая любопытством, попросила показать свиток. Отметила, как заметно осунулся дед, явно не в силах равнодушно принять неприятности. Тихонько выскользнула из комнаты и отправилась искать Къятту. Как назло, его не было дома — тогда Киаль велела оседлать грис и поехала к реке, помня — он говорил, что направится туда. Ей повезло — Къятту она встретила по дороге, и рассказала о свитке, встревоженная не столько письмом, сколько выражением лица деда. А Къятта молчал, не спеша обсуждать новости.
— Послушай, — она потянула за руку старшего брата. Тот нетерпеливо откликнулся:
— Что тебе еще?
— Чинья погибла. Если он снова… Он был совсем прежним, когда Чинья жила. Даже лучше. А теперь его могут тоже убить, да?
— Я не знаю. Я не могу найти ему еще одну Чинью…
— Но разве девушек мало?
— О! — рассмеялся, будто раскусил горький орех, — Этого добра пол-Асталы! О Чинье он… заботился на свой лад. Считал своей, понимаешь? Не игрушкой, а — своей. И это держало здесь. Замену — не примет. Мальчишеская гордость… заносчивости у него хватает, но уж лучше так.
— И что теперь? Как ты…
— Тень не режут надвое.
Поглядел поверх головы Киаль и сказал совершенно спокойно:
— Если его решат уничтожить, я и сам не знаю, что будет.
Только что прошел дождь. Наброшенная на плечи белая накидка из кроличьих шкурок отлично защищала от утренней прохлады — в комнате тоже было очень свежо. А недавно никакие накидки не оказывались нужны, даже на мокрой земле приходил спокойный сон, даже в горах не было холодно. Ахатта лишь недавно начал осознавать — прошла молодость, да и расцвет сил остался в прошлом. Так некстати…
Да, старость всегда подступает некстати, и все же хотелось бы передавать власть и уходить на покой в мирные дни. Но о покое еще рано, еще никто не смеет заявлять о смене ведущего — ни свои, ни чужие.
— Ты пошутил насчет Совета, надеюсь? Это стихия, оружие, но управлять… — дед чуть развел в стороны ладони — искреннее недоумение. — Тем более сейчас, когда он больше чем наполовину хищник.
— Никто не говорит об управлении. И сейчас он вполне в здравом рассудке, таньи. Слова сестер Икиари мало что значат. Он просто справился с устроившими свару на свой лад.
— Я видел след от его Огня на камнях. В здравом, говоришь? Надолго ли? После смерти Чиньи… А с Халлики понятно без слов. Мальчик излишне самолюбив, этому не мешает даже звериная сущность.