— А долго думал, таньи. Ты же не считаешь, что я не в своем уме? Мы можем взять его третьим. Без права полного голоса, разумеется. Просто — слушать. Присутствовать. Возможно — если нас поддержит еще хоть один Род. Глава Совета имеет право держать при себе ученика — и это не влияет на дальнейший выбор. Так делалось, таньи. Я смотрел свитки — так было, просто потом позабыли про это. Но закона мы не нарушим.
— Ты перегрелся вчера на солнце, — раздраженно проговорил дед, — Хочешь разрушить все, на чем держится первенство нашего Рода.
— Подумай, таньи, — уважительно, и одновременно терпеливо, словно к непонятливому ученику: — Сейчас он в себе, и такое может продлиться достаточно долгое время… может быть, я найду средство удержать его насовсем.
Дед раздраженно отвернулся, давая понять, что не желает продолжать пустой разговор:
— Семь Родов, кроме нашего!
— Ты сам сказал. Пока мы сильнее — странно было бы не использовать преимущество. Проглотят. Со мной согласен Тарра… — Ахатта повернулся резко, впился взглядом в лицо внука; — Тарра уговорит своих. А это неплохое подспорье. Я говорю — достаточно поддержки одного Рода, чтобы Глава Совета мог привлечь третьего.
— Требуешь пересмотра традиций?
— Ради еще более древних традиций. И — присутствовать, не решать. На это Совет должен пойти. Им же самим спокойнее будет.
Ахатта передразнил:
— "Имеет право взять третьего!" Готовя на свое место, хоть и негласно. Слова о том, что подобное не повлияет на выбор остальных — пустые слова. Прекрасно. Это похлеще выходок звереныша — это покушение на равновесие Асталы. Это он заговорил с тобой?
— Нет, разумеется.
— Тем лучше. Все места в Совете заняты — знаешь и сам. И никаких третьих.
— Места? Пока да.
Встретил острый, почти враждебный взгляд:
— Вот как?
Спокойно, лениво, ничуть не стараясь оскорбить или намекнуть на угрозу:
— Подумай с другой стороны. Ты не вечен. А я останусь и получу в напарники взрослого зверя, который сначала делает, а потом соизволит подумать. Никого больше он к месту в Совете не подпустит, считает его своим по праву. Или он, или пол-Асталы в крови.
— Ты шутишь.
— Вовсе нет. Пока на него еще можно влиять. Стоит помедлить… и он начнет устанавливать свои правила.
— Просто вызовешь бурю, которой опасаешься. И без того трудно поддерживать порядок — не ожидал, что мой собственный внук, которым я гордился, начнет разрушать то, что я создал!
— Не думаю, что сейчас кто-то выступит против нас. Они все же боятся его… и не знают, каково ему на самом деле.
— Олиика. — Тихим, спокойным голосом.
Глаза внука вспыхнули было — и погасли. Поморщился:
— Лучше бы ее совсем не было.
…Олиика — с пушистыми ресницами, крупными кольцами волос, лиловоглазая; голову клонила к плечу детски-доверчивым жестом, и сама была — не стрела упругая, тонкая, но веревочка. Завяжи любым узлом, как пожелаешь.
Любимица всего Рода Икуи. Она не отличалась ни особым умом, ни особой отвагой. Но стоило ей улыбнуться, как в душе загоралось маленькое солнышко. Олиика не создана была для подводных течений — ее было бесполезно использовать как сплетающую кокон, куда угодила бы жертва. Но надолго она могла убедить и пень расцвести. Поэтому девушку стоило убрать из Асталы как можно скорее — иначе Олиика убедила бы Род Икуи не выступать за предложение Ахатты куда вернее, чем обратное сделал бы Тарра.
Мало кто сомневался, что Ийа держит при себе девушку лишь для того, чтобы влиять на сильный, но тяжеловесный и медлительный Род. Ведь к себе в семью он ее вводить, похоже, не собирался. Впрочем, Олиика была по-настоящему хороша — для тех, кто ценит не только самку, но и другую красоту, красоту солнечного утра.
— Девочка без собственной воли… но очень полезна хозяину. Что же ты предлагаешь? Не убить Олиику, надеюсь? — вроде в шутку спросил, а неприязнь во взгляде не скрыть.
— Услать далеко… Тарра и сам поможет. Подумаем, куда лучше.
— Смотрю, у тебя все продумано. А что дальше?
— Дальше?
— Чего ты хочешь добиться на самом деле? — резко спросил дед.
Къятта не шевелился некоторое время, потом тяжело сказал, разбивая тишину:
— Члена Совета труднее осудить на смерть, если он не спровоцирует на это прямо в Доме Звезд. Ты ревнуешь к собственному внуку… а я хочу сохранить ему жизнь и рассудок.
— Почему? — глядя в упор, спросил Ахатта. — Что ты затеял в недалеком будущем? Я знаю, сколько сил ты тратишь на мальчишку. Он — пугало даже для Сильнейших, но, если я еще не выжил из ума, ты не намерен устраивать в Астале побоище. Значит, север? И как скоро, мой мальчик?
Ахатте показалось, что на миг в комнате вместо внука очутился огромный, вздыбивший шерсть волк с янтарного цвета глазами. Только на миг. Къятта заговорил:
— Север? Конечно. Только… — огромные силы тратил, удерживая то, что рвалось с губ. Не сдержался:
— Я всегда думал, что мать несет в себе чуждую Роду кровь… оказывается, не только она.
Встал, шагнул к выходу.
— Вернись! — опешивший от смертельного оскорбления дед ничего не успел больше.
— А пошел ты! — донеслось уже из коридора.
Ежегодный праздник солнцестояния на сей раз вышел чересчур пышным и неистовым — памятуя о недавних бурях, страшась новых, люди старательно веселились, пьяным весельем пытаясь глушить тревогу. Сегодня им позволялось многое, и не один человек должен был встретить рассвет по ту сторону мира.
А в Домах Сильнейших — по большинству — особой радости не было. Эти люди смотрели на бесновавшиеся толпы, словно охотники, давшие ручным зверям вволю поиграть с кровавой добычей. Даже в центре толпы — скорее наблюдали, не позволяя себе терять головы. Темная Сила составляла их суть, но дать ей выплеснуться сегодня полной мерой бы слишком опасно.
Не только разгул властвовал в Астале — и светлое веселье было, и женщины танцевали с цветами на площади; только зорко следила охрана, готовая мгновенно стать щитом, если людская масса хлынет на эту самую площадь, одержимая желанием хватать все подряд.
Кайе полусутками раньше вернулся из леса — наслаждением было впервые за долгое время нестись между стволов, ощущая не человечье — кошачье тело. А сейчас понимал — зверь не только не успокоился, получив позволение вырваться, напротив, не хочет снова быть запертым и бьется о стены. Но толпа притягивала и зверя, и человека, и он брел один, раздвигая толпу, как раскаленный нож режет масло. Просто смотрел, слушал и вдыхал запахи — этого было достаточно и даже чересчур много. Гибкие силуэты мелькали повсюду — выбирай не глядя, никто не откажет. А если и скажет нет — разве это не раззадорит хищника?
Показалось — мелькнула фигурка с распущенными волосами, с косичкой, спадающей на левую щеку. Таличе? Она-то откуда здесь, среди готовых на все людей? Дернулся — увести. Потом понял — если и не почудилось, то опаснее всех для нее — он сам. Другие — не тронут.
Рядом горланили песни. Нестройные голоса и звуки свирелей смешивались с рокотом барабанов.
Прислонился к большому камню с высеченными письменами. Каждый вдох причинял боль, перед глазами все было красным. Запахи, звуки… не мог этого выносить, и огонь жег изнутри совсем уж невыносимо. И ужас. Так не бывает… так не должно быть… Он пытался уйти от огня, но нашел безумного зверя. Остатками разума качнулся обратно, и погрузился в бешеную пляску пламени. Но это не был привычный с детства огонь, этот хотел разрушить его самого — и разрушал.
Когда-то испытывал похожее… давно. Кровь текла по губам тогда… Къятта…
Он вскинул тяжелую голову, пытаясь разглядеть лица, найти хоть кого-то, кому под силу унять это пламя. Все лица отливали красным, и голосов было — не различить, только шум.
— Ты что? — прозвенело над ухом, и он сумел свести воедино плавающие пятна.
Улиши.
— Ты… ой! — Он перехватил запястье юной женщины, смотрел, не отрываясь — не в лицо, а на горло ее, где под кожей билась такая живая, такая алая струйка.