— Скажи, Айтли…
— А, ты думала, его оставят в живых? — протянула Белая Цапля. — Что же, я потрясена твоей наивностью.
— Ты… хочешь сказать… — похолодела Этле.
— Я ничего не хочу сказать, даже не имею особого желания разговаривать с тобой вообще. Я разочарована. Поначалу тебе изменяет рассудок, потом связь близнецов, которой вы так гордились! Пожалуй, ты и в самом деле никто.
— Что они сделали с Айтли? — осипшим голосом произнесла девушка.
— Почем я знаю? О подробностях, — Белая Цапля прищурилась, — мне не докладывали. Южане разозлились на твой побег и бесплодные поиски камня в долине Сиван…
Она привстала, подалась вперед:
— Постой, может быть, ты попросту сомневаешься, что твоего брата нет в живых — то есть, обвиняешь меня во лжи?
— Нет, — непослушным голосом произнесла Этле. Именно в этот миг она поверила окончательно — будто ветерок прошелестел под каменными сводами, коснулся лица, принес прощальное слово.
Этле стояла, прислоняясь к стене, будто став высеченной в камне фигурой, и не слышала больше, как распекала ее Белая Цапля. О, пожилая северянка умела это делать — недаром еще в раннем детстве близнецы боялись ее больше, чем сказочных чудищ. Но не сейчас. Голос щелкал, размеренный и хлесткий, а Этле бездумно рассматривала барельефы на стенах и потолке. Круг Птиц… Раскинувшие крылья, кружатся каменные летуны, с виду свободные, а на деле навсегда скованные волей изобразившего их мастера. Но ведомо им гораздо больше, чем обычным людям — кто знает, может, и не сознают каменные птицы своей несвободы? Ведь там, где они душой, нет ни стен, ни границ…
А голос все щелкал по ушам, негромкий и неприятный.
— Ты должна была понимать, что подобные выходки…
— Аньу! — вскрикнула девушка и указала на потолок.
— Как ты смеешь перебивать! — вспыхнула Белая Цапля.
— Глаза… — растерянно произнесла Этле, не глядя на бабушку. Над головой мерцали глаза Орла и Грифа — Охрана противостояла Раздору, протянутая рука — разбитым черепкам. И не понять было, чьи глаза вспыхнули первыми.
— Это всего лишь… случайность, — Белая Цапля пожевала губами, стараясь не выказать беспокойства. Ей почудилось нечто… но толком и не понять было, что. Некий отблеск… верно, девчонка говорила о нем. Но девчонка не стоит внимания, она горазда только на выдумки и бездумные выходки. Где это видано, чтобы Круг Птиц предупреждал маленькую дуреху, а Сильнейшей достался лишь отзвук? — и, раздраженно махнув рукой, отослала внучку.
Оставшись одна, девушка зарыдала.
— Почему ты молчал, не позвал меня? — вырвалось у нее, и на миг она почти возненавидела брата. Что он сделал? Неужто отказался от сестры, решив, что та бросила?
— Я помогла бы тебе, — бормотала девушка, глотая слезы. — Я бы дала силы… Почему ты не захотел?
* * *…Тишина, только порой раздается шорох шагов. Угли вспыхивают то ярко, то гораздо тусклее. И темно. Где-то там, снаружи, голоса родных и друзей, там живут люди, там солнце. А тут — мерцающие угли, темнота и шорох. Шорох шагов и тростника; шелест тростника под ветром — ташивари; это произнес голос, который донесся даже сюда.
Огонек знает — рядом свои. И потому не страшно.
После того, как порезал знак чимали, три дня дрожал в лихорадке. Ой и глупый, говорила Лиа, не отходя от него. Все связи решил порвать? Молодец, замечательно. Сила твоя разбужена южанином, а на юге она держится на крови. Это и младенец бы понял. Хорошо хоть, давно вы встречались, и почти сгладились шрамы.
Спасибо скажи, если и вправду разорвал связь или хоть впустую порезался — как бы ни что похуже.
Огонек покорно глотал приготовленные бабушкой настои — Сила ее тут помочь не могла.
— Бабушка, кто говорил про тростник? — спросил Огонек, едва оклемался немного.
— У тебя, похоже, еще бред не кончился, — она внимательней поглядела на внука.
— Нет. Я слышал голос…
— Сюда сосед заходил, рассказывал про поля.
— Угли, — промолвил полукровка.
Видя глубокую задумчивость на лице подростка, Лиа потянулась было за травами — пусть поспит, а то явно еще в себя не пришел. Но тот позвал ее жестом — сильно исхудал за время лихорадки, сил мало осталось.
— Аньу, кажется, я знаю, как меня зовут.
Рассветы были самыми красивыми в Тейит; в Астале — наоборот, всю красоту забрали себе закаты. Здесь, недалеко от неба, расцветали самые нежные краски, и пели камни на площади Кемишаль. И птицы пели…
Только полукровке сейчас было не до красот природы и рукотворных шедевров. Огонек чутьем зверька — немного научился на юге — ощущал, как кольцом сходится тревога. А ведь ничего не произошло — такой же медовый аромат поднимался от свежеиспеченных лепешек, так же ручными дятлами постукивали молотки мастеров, и терпко пахли целебные травы, развешанные на бечевках в домике Лиа.
Ничего не изменилось.
Его несколько раз звали к Лайа и незнакомым людям — они служат Лачи, понимал Огонек. Холодные пальцы сдавливали голову полукровки, все кружилось перед глазами — до тошноты. И потом под ногами качалась земля.
Но скоро подростка оставили в покое — он так и не понял, что с ним пытались сделать, и почему каждый раз, как его уводили, тревожным становилось лицо Лиа-целительницы, и все заметнее проявлялись тени вокруг ее глаз. И каждый раз она встречала внука беспокойным, пристальным, почти умоляющим взглядом… и некоторое время спустя успокаивалась.
Все закончилось.
Снова стало легко на сердце у Огонька.
— Все бесполезно, — разочарованно сказала Соправительница, облокотившись на узкий каменный подоконник. — Тииу… Завеса тает, и я кое-что могу прочесть из прошлого полукровки… но я не могу ничего «начертать» на его сознании! Ши-Алли исправно действует. Оборотень сильнее меня. Вероятно, только та девочка-чудовище из прошлого Тейит справилась бы с этой защитой.
— Ты слишком полагаешься на Силу, — невозмутимо ответствовал Соправитель. — Не получилось, и ладно. Мальчик еще в том возрасте, когда душа податлива, как теплый воск. Не обязательно переписывать… можно и уговорить — так, что он сам будет рад оказать нам услугу. Ведь, в конце концов, разве не мы дали ему дом, родственников и друзей, и прочее, о чем мальчишка из леса не мог и мечтать?
День, когда Огонек впервые взял в руки чекели, был солнечным, особенно лучистым казался из-за прошедшего слепого дождика — и огромной радуги надо всей Тейит.
— Почему? Это же оружие юга, — бормотал Огонек, поворачивая так и эдак прозрачный золотистый кристалл в палец длиной.
— С северным ты не управишься. Твой «ведущий» — южанин, — улыбнулся Кираи, который и вручил Огоньку кристалл.
— Но как ваши мастера изготовили такое оружие? — недоверчиво спросил подросток.
— Что ты, наши бы не сумели. Но мы хорошо заплатили одному южанину в Чема.
— А! — Огонек приложил чекели к глазам, пытаясь разглядеть сквозь него радугу.
Вспомнил: всего неделю назад раздобыл в Ауста обломок уже истощенного Солнечного камня. Тоже пытался через него смотреть. Как сейчас помнил: покрутил в пальцах кусочек, поглядел сквозь него на плывущее облако. Нет, не видно. Досадно — мертвый камень, мутный уже. А живой — кто даст? Мелькнула озорная мысль: Лачи благоволит к полукровке, если убедить, что очень нужно, может и не отказать… А тут вот — подарок.
Улыбнулся еще раз. Солнечный камень.
А имя его самого — Тевари, Солнечный тростник.
Попадать в цель с помощью золотого кристалла оказалось не так-то просто: Огонек упорно не мог получить убивающей молнии, а когда наконец получил, прожег дыру в камне на расстоянии трех шагов от мишени. Не пострадал никто — рядом с Огоньком был только Кираи, а тот предусмотрительно стоял сзади.
— Мда… бросать дротики у тебя выходило не в пример лучше, — усмехнулся молодой воин. Мальчишка смутился было, потом испытал гордость — слова словами, а по-настоящему учить Огонька некому в Тейит. Только вспоминать, что делал «ведущий»… а теперь Огонек может и сам! По жилам разлилось тепло, рука стала легкой, и молния ударила в край мишени, вызвав одобрительный возглас Кираи.