— Не говори о нем, как о звере!
— Да что ты так вцепился в него! — не сдержался Лачи. — Кто он тебе?! "Он хороший"! — сказал с насмешкой, передразнивая.
Мальчишка вспыхнул, открыл рот — и залился краской, вспомнив насмешки подростков в Тейит.
— Он — человек. Живой человек.
— Ой ли? Ты полагаешь, его стоит мерить меркой обычного человека? Ходячую смерть? Которой нравится разрушать?
— Не нравится. — Огонек вспомнил скользящую походку… там, на Атуили… полный сдержанной страсти голос… Кайе ведь испытывал радость тогда, собираясь убить. Но проговорил упрямо: — Он и другим бывает.
— Скажи, если на одной чаше весов — много невинных жизней, а на другой — он, кого стоит выбрать?
— Я знаю. Но я не хочу слышать о нем злые слова. Он ведь… так или иначе, благодаря ему я обрел Лиа. И остальных…
— Это случайность — счастливая, не спорю. Не думай о нем как о своем ровеснике, — Лачи все еще выглядел терпеливым, — Он — воплощенное темное пламя, оборотень-кана. С детства его учили нести смерть и получать от этого удовольствие. Вспыльчивый, неудержимый, жестокий…
— Да! — горько воскликнул мальчишка, невольно коснувшись шрама под ребрами. — Я знаю, я видел! Но и вы все с ним жестоки, пусть и не прямо — не хотите видеть в нем человека. И сами…
— Мы все — иное. Когда зверь нападает, его убивают.
— Нет!! — он даже зажмурился. — Пусть зверь… Но он был добрым со мной.
— Странная доброта, — Лачи смерил его взглядом. — Он делал с тобой все, что хотел, как с игрушкой. Он забавлялся, пытаясь пробудить в тебе Силу — чудо, что ты остался в живых — и за это ты благодарен? Конечно, теперь ты особенный…
— Не за это, — Огонек сжал руки, — И не такой уж особенный. Он подобрал меня в лесу, оборванного, ничего не помнящего. Думал, я прислан вами. Он мог убить, не просто мог — должен был; но вместо этого давал все, о чем я и просить не смел. Он защищал меня от своих же… — Огонек чувствовал нетерпение северянина. Лачи не понимает. Для него все перечисленное — прихоть избалованного мальчишки с юга.
— Но даже если и так. А другие? Те, кто добывает камень в долине Сиван? И… твои друзья здесь и в Тейит? Ты уже успел позабыть о них?
— Я никогда не забуду.
— Хорошо. Представь тогда, что они все мертвы — а это может случиться скоро, если твоему котенку вздумается-таки направить взор на север.
— У вас десятки айо — неужто не остановите одного?
— Остановим, если удастся… ценой скольких жизней? А может, и нет… — Лачи задумался. — Боюсь, он и сам до конца не осознает, что носит в себе. Ты не хочешь ему зла, это я знаю — и одобряю отчасти; сам понимаешь, в полной мере согласиться с тобой не могу. Но ты видишь себя чем-то вроде гриба, растущего под землей — уютно, никто не трогает — или же человеком? Скажи, кто ты?
— Почему же я не человек, эльо? — вскинулся Огонек.
— Люди умеют любить… люди стремятся защитить то, что им дорого.
— Если я могу отдать жизнь ради Лиа и остальных…
— Это все красивые слова, мальчик. Допустим, ты в самом деле сейчас способен залезть наверх и сигануть со скалы — кому от этого будет лучше?
— Но что я могу еще?
— Можешь стать защитой всей Тейит.
— Я? — подросток опешил. Так не бывает. Только недавно думал… никчемный… Прищурился, пытаясь понять, не издевается ли Лачи. Похоже, не издевался.
— Но почему — я?
— Извечный вопрос, — Лачи положил подбородок в ладонь, смотрел на рыжее заходящее солнце. — Каждый, оказавшийся избранным, сомневается, испытывает страх. Тебе ведь не по себе, мальчик. Но те, кто страх преодолевают, становятся избранниками по-настоящему.
Огонек хотел было возразить — какой же из меня… и вспомнил.
— Ши-алли…
И северянин только улыбнулся. Он тоже понимал, что Огонек знает.
— Ты — наш щит, мальчик. И наше оружие, если понадобится.
— Нет, — тихо ответил он, — только не оружие. Только не против него.
— Почему? Никто не заставляет тебя делать что-то немедленно. Да и вообще делать обязательно. Но ты ведь сознаешь, что я прав.
Огонек мучительно пытался хоть что-то сказать, но слова слиплись в один ком. Наконец мальчишка выдавил:
— Я же по сравнению с ним…
Лачи кивнул и сказал серьезно и уважительно:
— Ты всего лишь весьма средний айо, но и не нужно большего. Достаточно дать тебе полный чекели.
— Так вот зачем его изготовили… Вы заранее… — подросток начал закипать, но сник под спокойным и, как показалось, грустным взглядом:
— Скажи, ты всерьез считаешь, что надо было тебе все рассказать заранее? И как бы ты поступил?
Огонек прикусил губу. Лачи сказал, как ни в чем не бывало:
— Отмеченный Тииу — враг Тейит. Но он не обязан нападать и ты не обязан помогать северу. Думай, ты существо со свободной волей.
— Нет, эльо… — он вспомнил историю с украденным Солнечным камнем в Астале. Там Огонек думал не о себе. И вновь повторил, словно говорящая птица-кауа, затвердившая одно слово:
— Нет.
А лицо Лачи неожиданно просветлело.
Среди валунов нелегко было разглядеть фигурку девушки в сером, узколицей и светловолосой. Этле стояла на небольшом возвышении, сжимая камень в ладони — чистейший кристалл, играющий зелеными искрами на свету. На шее северянки висел Солнечный камень — и тоже безо всякой оправы. Всего в нескольких шагах справа и слева от Этле стояли двое других уканэ — не шевелились, и вглядывались как будто в подступающую мглу, на деле — внутрь себя и кристаллов.
Понемногу, будто паутина под лапками паука, возникали завесы — против человека и против зверя. Одному не сработать. Лачи привез в долину Сиван пятерых.
Огонек шатался по окрестностям, не находя себе места. Будто камней на шею навесили, дышать можно, только тяжко… Во рту был вяжущий пыльный привкус, и даже медовое питье не помогало избавиться от него.
Помнил, как сердился Лачи — казалось, теперь все подозрительно косятся на мальчишку.
А Шику покинул палатку Лачи явно чем-то расстроенный. Даже от Огонька отмахнулся было.
— Что происходит? О чем еще сказали южане? — решился тот спросить в открытую. Теперь понимал, для чего взяли с собой. Спросил — и почувствовал себя вправе требовать ответа.
— Ничего, что могло бы тебя позабавить или развеселить. С ними совершенно невозможно разговаривать. Но они по крайней мере не требуют крови. Иди лучше займись чем-нибудь, не путайся под ногами. Завтра… начнем собираться в дорогу.
— А Долина за кем останется?
— Долина… — Шику задумался. Улыбнулся растерянно, развел руками: — Надеюсь, что нам.
Северяне посматривали в сторону южного лагеря, занимаясь обычными вечерними делами — костром, приготовлением пищи. Полукровка честно маялся без дела. Он не раз предлагал свою помощь, и ее принимали, но все валилось из рук у подростка. Он, в отличие от остальных северян, смотрел не в одну сторону, а вертел головой, метался внутренне, как больной в горячке.
Показалось — от северного лагеря в сторону скользнула тень. Человек вроде. За ней еще одна.
— Там кто? — тронул за локоть охотника, которому помогал разделывать тушу оленя.
— Мало ли кто и зачем отошел, — с ехидцей откликнулся тот. Огонек прикусил губу и снова взялся за нож. Лезвие скользило куда угодно, только не куда надо.
— Да что ты за безрукий сегодня! — рассердился северянин.
— Прости, — мальчишка честно попытался исправиться. Но вместо туши оленя видел шатер, а на душе сидел огромный раскормленный клещ и высасывал радость от уютного вечера, оставляя неуверенность, стыд и страх. Больше по сторонам не смотрел.
Тем временем полог на палатке Лачи отошел в сторону. Лачи подождал, когда его посланцы — один за другим, каждый таился и от мыши полевой — скроются между холмов и валунов. Связал на затылке волосы узорной тесьмой, скользнул следом. Никто его не увидит, в этом не сомневался. В юности был неплохим следопытом… и, даже получив власть, не пренебрегал тренировками. А в собственном лагере уйти от взора своих подчиненных — простое дело.