Ночью — он знал, что может придти сейчас… в какой бы ярости не был оборотень, после дикой вспышки он стихал на какое-то время.
По крайней мере, так было раньше… Вот и почти дошел до их лагеря…
— Ты уверен? — раздалось сзади. Горячий голос, чересчур — словно пламя заговорило.
— Да… — застыл на месте, сглотнул с трудом, но не удержался: — Ты… я едва узнал тебя там, в шатре…
— Я таким был всегда! Ты зря пришел.
— Мне очень нужно спросить тебя…
— Да неужто? — ярость полыхнула в голосе — казалось, и поляна сейчас загорится. — Еще говоришь?
— Я… — голос осип. — Я должен.
— Тебя прислали эти крысы?
— Нет, я… я сам. — Огонек наконец оглянулся.
— В какую еще игру ты хочешь сыграть? И кем побыть — игроком или мячиком? — Кайе качнулся вперед, пальцы стиснули запястье подростка, чуть не сломав; он швырнул Огонька на колени.
— Ну, давай.
Огонек осознал, что жить ему осталось недолго. Пожалел, что пришел сюда — но лишь на миг.
— Ты… делай, что хочешь, Дитя Огня. Но послушай сначала — это все, чего я прошу. Я же пришел сам, подумай — мне есть, что сказать и это важно! — отчаянно проговорил Огонек, пытаясь не кричать от боли в вывернутой руке и жалей, что не умеет говорить гладко и убедительно.
— Хватит. Пауки… паутина из слов. Что еще?
Кайе разжал пальцы — но глаза, как у энихи, светились в темноте. Как же он изменился…
Южанин поднял свою руку повыше, взял Огонька за горло. Прижал не сильно — подросток мог говорить.
— Ты высоко взлетел! Надо же, в свите Лачи! За красивые глаза, а?
Огонек боялся двинуться. Полностью подчиниться… тогда, может быть, Кайе не сделает одного-единственного движения… просто так, испытав темную ярость. Звери щадят тех, кто одной с ними крови и выказывает покорность. Жилка билась на шее, отчаянно. "Я всегда был благодарен тебе", — хотелось сказать. Но это означало смерть немедленную.
— За дар-защиту, Кайе. О котором я тебя не просил. Который ты дал мне, желая добра…
— Какую защиту? — Сквозь зубы.
— Они назвали это Ши-алли.
— Что!? — тот отдернулся, а пальцы сжались. Взглянул почти с ужасом. Придушенный Огонек невольно вскинул руки к горлу… как тогда, с энихи.
— Это правда, — проговорил непослушными губами, как только айо ослабил хватку, и захлебнулся кашлем.
— Говори. — Пальцы теперь едва касались кожи, но руку Кайе не убирал. Так хищник держит добычу, думая, убивать или еще поиграть.
Огонек не мог сейчас говорить своими словами — он вспоминал слова Лайа. Чужие, северные, они падали каплями расплавленного свинца… не уместные.
— Ты не знал? Это вышло случайно? — еле слышно спросил Огонек.
— Я не знал.
— Но как…
— Видно, я слишком старался уберечь тебя… не думал, что умею ставить Ши-алли. Значит, тебя прислали за этим на Юг. Ты получил, что хотел.
— А… я же…
Огонек замотал головой, очень хорошо осознав, что на самом деле произошло. Избранник, сказал не так давно Лачи? Полукровка ведь мог остаться на юге… мог придти и рассказать обо всем «ведущему» своему. Но он… сбежал?
— Небо высокое, — вырвалось, — Нет… послушай…
Слова прилипли к горлу, очень шершавые и тяжелые. Но нельзя же молчать.
— Я не хотел покидать Асталу, — прошептал подросток, сжимая ладони, будто собственную жизнь в них держал и боялся — она утечет в малейшую щель. Встать на ноги не осмелился — лишнее движение может дорого обойтись. — Я могу рассказать… Но как добиться, чтобы ты поверил мне?
— Не трудись. Я не поверю.
— Я не бежал из Асталы. Къятта оставил меня в Башне. Чтобы я умер там. Если это игра — я и в самом деле не более чем камешек.
— Глупо и не смешно. Къятта не смог убить мальчишку?
— Мог без труда. Я не знаю, почему он этого не сделал.
— Северные крысы научили тебя говорить так? У нас тут больше нет читающих память. Толаи вы убили.
— Но не я же! — выкрикнул первое пришедшее в голову. Больше всего хотелось вынырнуть из-под сумрачного взгляда, оказаться подальше от этих рук… и нестись к северному лагерю. Да, а трава вокруг загорится…
Над жестким кустарником трепетали блики светляков. Ветер проснулся и решил прогуляться по кронам деревьев. Кайе задумчиво смотрел, держа руку у шеи Огонька. Но не все сжимал — только касался кончиками пальцев. Огонек уже и забывать начал, какие у южанина горячие руки… Торопливо заговорил, хватаясь за единственную соломинку:
— Нет, погоди. Чекели. Ты же видел, что я тебе отдал…
— Ты должен был ударить. — Не вопрос, утверждение.
— Я не сумел…
— Испугался?
— Думай, как хочешь.
— Тут нечего думать.
— Ну, тогда… — полукровка не договорил и зажмурился, плотно-плотно смыкая веки, хоть так спасаясь от тупого ужаса. Услышал:
— Какая покорность! Отдаешь свою жизнь врагу?
— Ты мне не враг.
Он неожиданно отпустил Огонька, долго и тяжело смотрел на подростка.
— Если бы знать, чего хотят крысы дальше… Уходи. Поживи еще немного…
Огонек медленно и неловко поднялся с колен. Пустота нахлынула, сосущая, неподъемная.
— Ведь мы раньше хоть немного… понимали друг друга. Я пришел, потому что… ты повел себя как человек там, у завесы.
— Это было зря, — искривились темные губы. — Проваливай.
Полукровка сделал шаг назад и остановился. Потер занывший шрам на руке… или старые шрамы под ним тоже заныли?
Луна осветила поляну, ярко — тьма не только с поляны ушла. Сейчас Кайе выглядел проще, почти как в Астале. Если бы не браслет… светившийся хмурым темно-красным огнем. Усталое, немного напряженное лицо. Но ярости нет в глазах, они обычные, человеческие.
— Почему мы не можем просто разговаривать, как люди? — тихо и с болью спросил Огонек. Он говорил — и не понимал, что стремится доказать и зачем. — Ты ведь поверил, что я невиновен. Их игры — это их игры… и ваши, но не мои.
Протянул руку к его кисти, осторожно, будто к готовому укусить зверю. Для южан важны прикосновения, душу читают по ним… Тот вздрогнул, отдернув руку — словно скорпиона в нее положили. Не сводил глаз с плеча полукровки — и при свете луны сумел разглядеть почти сошедший след от глубокого пореза. Судорожно вздохнул, словно чужая рука сжала горло. Покачал головой.
— Это! — спросил хрипло и требовательно, указывая на плечо Огонька.
— Я пытался порвать то, что нагоняло на меня страх, — честно ответил подросток.
— Ты же… вот почему она открылась… — приложил руку к собственному плечу сверху, тихо сказал: — Что ты наделал…
И замолчал, не сводя взгляда с верхушек деревьев, особенно черных в свете луны. Не просто замолчал — тихим стал, каким-то поникшим даже. Огонек решился задать вопрос, который и вел его сюда превыше всего остального:
— Расскажи мне про реку Иска. Что было там? Кто начал первым и почему люди погибли?
— Думаю, тебе достаточно рассказали.
— Я слышал их слова. Не ваши…не твои.
— Так вот зачем ты пришел.
— Не только за этим, — сказал и понял, что сказал правду. — Но я… да, мне важно знать — от тебя. — С запинкой прибавил: — Можешь убить потом, если захочешь…
— Амаута! Как пересмешник, затвердил одно слово… — он задумался, подбирая слова. Никогда не умел рассказывать, вспомнил Огонек. Но тот скоро заговорил: — Мне едва сравнялось четырнадцать весен. Но крыс я ненавидел не меньше, чем сейчас. Они пришли на земли, на которые не имели прав. И попытались взять золото, отхватить кусок… сбежать с награбленным. Я привел своих. Потребовал вернуть то, что они взяли. Они отказались, пытаясь кричать, что земля эта ничья. Оставили не все золото… хотели забрать на север. А я хотел видеть их трупы. Потом я узнал, что двое сумели выжить — сейчас бы не выжили.