— Никак не пойму, зачем ему полукровка. Еще и с их стороны…
— Да он жил у Кайе два года назад.
— А! Тогда понятно, почему он сам северян бросил — наша киса всяко лучше. Пушистая, ласковая.
Они засмеялись и прошли дальше.
Огонек вскочил, прижал ладонь к груди, сердце пытаясь утихомирить, вглубь затолкать — а то вот-вот выскочит.
Игрушки… вспомнил, как лепил из глины фигурки — забава. Что там сказала Атали, и те, глупые мальчишки из Тейит? Мысли пошли цепляться одна за другую. Питомцы Асталы — иные, им плевать, кто послужит радости — выпустить пламя.
Правда, пока угрозы не было вроде. Кроме одной — пламя рвется наружу, причиняя сильную боль — уж ее-то Тевари чувствовал. А если устанет, не выдержит? Когда заливают пожар, не выбирают воду.
"Он никогда не подумает так".
"Ты же подумал. А уж он-то! Сравнил. Южане берут все, что хотят, а при Ши-алли он не причинит тебе вреда. То есть… не спалит, как сухую былинку. Значит, перед собой не нарушит данного обещания — о защите. Вот и попробуй ему объяснить. И лучше раньше, чем позже, потому что его «хочу» уже никто и ничего не объяснит. И не удержит".
Напряженно следил за Кайе, едва тот появился на стоянке. Выглядел он усталым, измученным. Это и Тумайни заметила — подошла, заговорила. Напрягший слух Огонек уловил: отдохни… Мотнув головой не то в знак согласия, не то с обычным "не тронь меня", он отошел к дереву, по пути срывая орехи с ветки. Остановился недалеко от ручья. Вытянул руку, пытаясь накормить с ладони дикую белку. Та пугливо описывала круги по стволу, понемногу приближаясь к руке. Огонек в очередной раз пристально всмотрелся в него. В очередной раз почувствовал страх. Не мальчишка уже перед ним. Взрослый. Подошел, стараясь не наступать на хрусткие сучки. Услышал голос, чуть-чуть надломленный, тусклый:
— Скоро вернемся в Асталу…
Тевари отвел глаза. Потом понял, что юноша смотрит на него.
— Боишься? Теперь-то чего? Северяне вряд ли помчатся через всю Лиму сводить счеты с тобой. А тебе лучше быть под моим присмотром.
— А еще лучше не быть совсем.
— У меня не так много друзей, чтобы бросаться ими. — Он оставил белку в покое.
Друзей?! Огонек вновь промолчал.
— Къятта?
Мальчишка вздрогнул, словно скорпиона ему за шиворот бросили.
— Он… и он тоже.
— Я знаю, что ему сказать. Что-то еще?
— Да…
Огонек отвел взгляд и принялся рассматривать глиняный домик ручейника.
— Прошу тебя… Дай слово, что никогда не попробуешь перейти границы того, что есть.
— Обещания не требуют у Сильнейших.
— Тогда я вернусь в Тейит…
— Никто тебя не отпустит.
— Не все можно удерживать силой…
— И как же уйдешь? — положил ладонь Огоньку на плечо, мягко, словно лапа ихи легла — только научен уже был. Эта ладонь вмиг каменной станет… лишь рискни шевельнуться.
— Ты можешь и тело, и мою жизнь удержать… но не душу. Ты хочешь, чтобы я стал… жалкой тенью себя?
Руку убрал, сказал недовольно:
— Что за бред ты несешь?
— Потому что… — он глубоко вдохнул. — Я наслушался о южных обычаях. Считал, что северяне сошли с ума… а потом стал понимать, что они правы. Вы и в самом деле такие. А ты рано или поздно поймешь, подумаешь — по крайней мере, твой огонь мне теперь вреда не причинит.
Кайе долго не откликался. Потом произнес тяжело, чужим голосом:
— Я думал, в тебе меньше северного. Значит, считаешь меня таким?
— Ты… для тебя ведь все неразрывно. Ты будешь делать то, что захочешь… и не задумаешься, хочет ли этого другой. Ты сам не умеешь останавливать себя. А если пытаешься — это бьет по тебе. Я понимаю твоего брата. Именно это он и пытался сказать мне тогда в подвале…
— А, так вы еще и разговаривали!
— Да, и он сказал мне большее, чем я мог рассчитывать узнать. А еще, я знаю… Если дашь ты слово, то исполнишь.
— А пошел ты! — очень грубо отозвался тот, и, похоже, едва сдержал более крепкие выражения.
Наконец сказал, глядя мимо полукровки и сжимая руку в кулак:
— Я хочу тебе добра. А ты… — Он явно был в бешенстве, и Огонек не понимал, почему. Ведь ничего обидного не сказал. Напротив… просил, как более сильного. Отозвался:
— Мы часто по-разному понимаем добро.
— Я достаточно обещал тебе. И не стану еще — особенно ради подобной чуши. Хватит.
— Тебе так дорого осознание собственной исключительности? Не желаешь поступиться и малой частью?
— Малое влечет за собой большое.
Сухо добавил:
— Кажется, пока тебе не на что было жаловаться!
Тевари встал, прошел несколько шагов по мягкому грунту. Повернулся и проговорил очень ровно:
— Нет, Дитя Огня. Мне не на что было жаловаться. И сейчас у меня есть друзья, никого дороже их… но я не с ними — с тобой. Ты спрашивал… Я всегда отвечал открыто, и часто не то, что тебе хотелось услышать. Если когда-нибудь ты пожелаешь спросить — ответ будет тот же. Если не пожелаешь, и просто поступишь по-своему, я умру. Ты вел меня по самому краю — и достаточно было легкого толчка. Ты не сделал его. Не сделай.
Быстрыми шагами ушел; солнечные пятна сияли на устилающей землю хвое, словно пятна на шкуре олененка.
* * *Копыта грис скользили по глине; уставшее, животное отказывалось повиноваться. Но девушка понукала грис, пока та не свалилась на склоне, поросшем скудной сероватой травой. Девушка успела соскочить, чтобы не оказаться придавленной мохнатой тушей. Но и тогда — дергала за узду, кричала, пытаясь поднять обессилевшего скакуна. Закрытые, печальные веки грис еле подрагивали, морда была вся в пене.
— Сын плешивой змеи! — со слезами в голосе бросила девушка, и побежала вниз, не щадя ног, прямо по острым стеблям.
…Там, в долине Сиван, когда северяне, молчаливые, ошеломленные неожиданной развязкой, возвращались в лагерь, Этле почуяла щелку в незримой стене, окружавшей Лачи. И рванулась туда, пытаясь не столько прочесть что-то, сколько высказать обиду свою — "пусть видит, что пришлось мне пройти!" И — разглядела сама, ненужное, ей не предназначенное. Всего миг понадобился, чтобы понять, от чьей руки приняли смерть северяне, те, за которых сама Этле требовала мести у Юга.
Может быть, в ином состоянии она потребовала бы суда Тейит, высшего, когда собираются все взрослые отпрыски четырех ветвей, потребовала бы, если б ее не заставили молчать — и плевать, насколько разумной зовется такая попытка. Но сейчас ее хватило лишь на одно: отвязать могучего самца грис и мчаться в ночь, без дороги. Животное само выбирало путь. А теперь издыхало на склоне.
В короткие мгновения передышки Этле сидела, обхватив руками колени, и, как безумная, хохотала. Над собой, над Айтли, который верил всем — и сестре, над Лачи, который убил своих и потерпел поражение. Потом поднималась и снова торопилась куда-то — не на юг, не на север; к морю. Этле, Раковинка перламутровая, вспомнила о нем, не виденном никогда — и думала только о нем. О большой воде, такой же большой, как человеческая глупость и подлость. Только она смоет липкую невидимую грязь с Этле, успокоит девушку навсегда.
Северянка не думала, что путь до моря ей попросту не осилить. И, когда на втором закате упала возле корней акашу, отпустила на свободу душу, надеясь, что хоть она верху увидит море, пока тело будет гнить в ложбине, поросшей редкими деревьями.
Сгорбленные фигурки знали многое, недоступное хору. Знали, куда направит дыхание ветер, знали, через сколько солнц придут чужаки, знали и про неподвижную девушку под узловатыми корнями дерева-исполина. Дикари-рууна отогнали хищников, забрали ее с собой; несли долго, солнце садилось три раза, а она все не просыпалась. Бледнее и тоньше становились лицо и руки, еще легче тело. Так Теряет жизнь сорванный лист.