Близнецы не рождались у юва — да и у норреков они были редкостью. Две дикие девочки прижились в Астале — по-человечьи они говорили совсем плохо, но тянули любопытные ручонки повсюду. Они пробыли в городе почти полгода. Как-то утром дед застал мальчишку насупленного и беспокойного сверх обычного. Одна из близняшек-зверушек лежала мертвая подле окна.
— Древний свиток порвала, дурочка, — сказал Кайе угрюмо. — Я не хотел ее убивать…
Другая девочка съежилась в углу, и смотрела затравленно.
— Уберите ее… Больно, когда она тут, — мальчишка отвернулся, вскарабкался на подоконник и выпрыгнул в сад.
Мысль вернуть девочку в племя была бы нелепой. А одна, без сестры-близняшки, дикарка не представляла собой никакой ценности. Уже через час в доме не осталось и следа пребывания Амалини и Таойэль.
К сезону дождей у мальчика уже была другая игрушка. Серебряные знаки на черном поле двигались, подчиняясь плавному качанию руки. Круг Неба, единственное, с чем могли управляться и уканэ, и айо. Говорили, в Тевееррике по нему могли точно узнать судьбу человека. Только на севере еще помнили, как им пользоваться, а на юге совсем забыли — так, детская забава. Сосредоточиться, как эсса, не могли южане. Разве что Имма Инау в совершенстве освоила, как повелевать серебряными рисунками — но и она не умела сложить из них совсем уж определенное.
Ахатта попробовал младшего внука хоть через Круг Неба к знанию приучить — мальчишка любит все новенькое. Тот и вправду увлекся, ненадолго, потом остыл.
Вот и сейчас — уселся в центре черного мраморного круга, ладонями поводил над полом, добиваясь плавного движения знаков. Плавные жесты давались ему без труда, странно при его-то порывистости. Кошка, говорил старший, порой проводя рукой ему по спине, словно ждал, что мальчишка замурлычет. Но мурлыкать тот не умел, только шипеть и фыркать.
— Скажи обо мне, — попросил вслух. Никак не мог усвоить, что серебряные знаки-жуки все равно не слышат, лишь ловят тепло кожи — и мысли.
Два знака сверкнули над полом, пересылая невесомые образы на кожу мальчишки. Всегда смеялся, как от щекотки, когда на груди или на руке загорался такой вот знак. Выпало: айамару — огонь, и шука — зверь.
— Было бы новое, — разочарованно протянул мальчишка. Почудился голос старшего — а чего ты хотел? Кайе поднялся было, но тут сверкнул еще один знак, разлился под кожей — тали, жертва.
— Ну! — вскочил мальчишка, с отвращением стукнув себя по груди, словно желая смахнуть следы знака, уже невидимые. — Еще чего!
Последний знак напомнил, что на исходе луна, последний день — значит, пора к Башне, иначе можно и не успеть. В дверном проеме старший брат появился, поманил за собой.
Башня пела по вечерам. Если прильнуть ухом к старым ее бокам, можно было услышать низкий гортанный голос. А если коснуться пальцами — ощутить дыхание. Древняя, построенная на крови, она хранила Асталу и пела для нее, жила для нее.
В эту луну человека для Башни выбирал один из Кауки. Привез кого-то с окраин. Как обычно, привез на закате, и скинули дар с высоты ее. Кровь у подножия Башни сама впитывалась в камни, оставалось только тело убрать.
Мальчишка сидел на мягкой траве, смотрел на Хранительницу с преклонением, несвойственным ему совершенно. На служителей, спешивших к телу, внимания не обратил никакого. Тысячу раз поднимался на самый верх по нешироким ступеням, тысячу раз ловил ветер на вершине ее. Чудо Асталы, любовь Асталы… она прекрасна.
Вспомнил про дикарей — поморщился. Видел как-то, как одного из них убили в честь хору, так они называют южан. Грубо и некрасиво убили, а главное — бессмысленно. Потянул Къятту за руку, спросил требовательно:
— Почему они приносят нам жертвы? Норреки?
— Это дикари. Животные.
— Ну, пусть плоды… камни и перья, но зачем лишать жизни своих? Если бы нам была нужна смерть, мы бы сами убили.
— Нашел, о ком думать! Они верят, что каждый из нас способен уничтожить всю их деревню… что не так далеко от истины, и считают, что, проливая кровь своих, умилостивят нас. А вот это совсем далеко.
— Звери не делают так, — мальчик поднял серьезные, потемневшие глаза на брата, — А они — могут. Просто так.
— Не просто так. Они оберегают свой народ. По глупому, по-дикарски.
Мальчик молчал, прислушиваясь к пению Хранительницы. Потом спросил:
— Скажи, ты любишь меня, Къятта?
— Конечно. С чего это ты?
— Ты с таким презрением говоришь обо всех… даже о Сильных. А я — что я для тебя значу?
— Да ты что, Кайе?! — тот сел на траву рядом с ним. — С кем ты себя равняешь?? Ты не заболел?
— Ты любишь меня — или ценишь мою Силу?
— Вы неразрывны.
— Я знаю, и все же… Если бы вдруг я лишился ее…
— Тогда я просто оберегал бы тебя.
Мальчишка обвил руками его шею, спрятал лицо на груди.
— Не оставляй меня никогда. У меня больше никого нет.
Старший брат осторожно расцепил его руки, чуть отстранил, поднял за подбородок лицо мальчика:
— Есть дед, сестра и мать. Этого мало?
— Мне — мало. Дедушка такой строгий всегда, Киаль знать ничего не хочет кроме своих танцев, птиц и цветов. Она просто глупая. Если бы я родился птичкой, она бы меня обожала. Но я… не птичка совсем. А мать гордится тем, что она принадлежит к Роду Тайау, и все…
Къятта не мог сдержать улыбки, слыша такие заключения от мальчика, не достигшего еще начала созревания.
— Если бы ты думал почаще, — пробормотал он. И добавил, стараясь донести до младшего весь смысл слов: — Ты можешь считать близких глупыми или слабыми, но помни — свой Род защищают всегда.
Глава 4
Астала
Шиталь нравились беседы с Ахаттой Тайау. Она с удовольствием входила гостьей в его дом, и порой принимала у себя, хотя глава Совета не слишком любил посещать чужие дома. Да, с ним приятно было беседовать — он не обрывал и самую безумную чью-то речь без нужды, мягко обращался даже с уборщиком мусора. Редкость среди южан… Смерть единственного сына никак не отразилась на нем, и годы не коснулись этого высокого мужчины.
Шиталь понимала — хоть она и сильна, ей никогда не возглавить Совет, ее Род давно уже был слабым. И все же — она вторая после Ахатты, хоть по сути и превосходит его. Даже его внук уступает женщине.
Шиталь было чем гордиться — своими способностями она вытянула Род Анамара из числа тех, на которые махнули рукой.
Приятные мысли сменились не слишком приятными, и Шиталь нахмурилась. Внук… у Ахатты их два. Кем вырастет Кайе Тайау? Ахатта отнюдь не глуп, он не слишком-то балует мальчика. Это означало бы потерять мощное оружие… возможно, позволить мальчику погибнуть. И ведь не свяжешь Кайе ничем. Даже уканэ… в Астале есть пара способных на такое, но Ахатта не позволит. И правильно — никто не может сказать, что произойдет, если попытка окажется неудачной. При том вряд ли дед любит его… впрочем, почему бы и нет? Забавный малыш.
Когда он вырастет, Шиталь будет еще довольно молода… но точно потеряет право быть первой.
Подняла к лицу бронзовое звонкое зеркало, всмотрелась в отражение. Къятта с недавних пор посматривает в ее сторону — у них разница десять весен, но Шиталь выглядит совсем девушкой. Кровь кана-оборотней течет по жилам, не давая стареть. Почему бы и нет? Со многими другими не задумалась бы, использовав связь во благо себе и своему Роду, но Къятта внушал некоторые опасения. К тому же использовать внука Ахатты…
Она покачала головой. Лучше и не пытаться. Вздохнула, потерла виски. Къятта — резкие черты, взгляд высокомерный, презрительный изгиб рта…
Но просто так — почему нет? Эта связь ни к чему не обязывает.
А ребенка не будет точно — он не нужен обоим. Не то что некоторым, которые хотели бы так привязать к себе молодую женщину, Шиталь Анамара.
Да, ребенок, подумала Шиталь. Другой. Маленькая черная зверушка Тайау… Он тянется к старшей — стоит потрепать его по волосам, расцветает. Вот кого точно стоит приручить, тем более что занятие это приятное.