А двое южан погибли из-за этого мальчишки.
Нъенна и другие все еще привязывали корзину с золотом к боку грис, осматривали бывший лагерь эсса на берегу, не тронутом пожаром, когда появилась небольшая группа верховых — первым ехал плотный сильный человек с волосами, по-северному собранными в узел. Тарра.
— Как я мог его удержать? — с бессильным раздражением говорил Нъенна. — Во всей Астале только двоих он слушает! А силой… нет уж, даже если удалось бы чем-нибудь стукнуть его по голове, потом в Астале не жить.
— Ты и сам рад был сбить немного спеси с эсса, — угрюмо сказал Тарра.
— Я и не отрицаю. И не я один.
— А начал все мальчишка, на которого удобно ссылаться!
— Тарра-ни, этого мальчишку стоило придушить в колыбели! — не сдержался Нъенна.
— Слышал бы тебя его брат!
— Ни один приказ Къятты Тайау не был безумным, — сухо отозвался молодой человек. — Он из тех, кто рожден вести.
— Что же он, не понимает, кого вырастил? — голос Тарры сочился ядом. И сам напомнил Нъенне туалью-душителя, у которого вдруг выросли зубы тахилики.
Он отдал приказ собрать все, что осталось от северян — если осталось. Кости скинули в яму, засыпали землей.
Ехали молча. Первым нарушил молчание Тарра:
— Понравилось? — не скрывал яда в голосе.
Мальчишка не отозвался.
— Ты хорошо начал. Хотел заставить север говорить о себе? Что же, теперь твоего имени они вовек не забудут.
— Нъенна не виноват, — хмуро произнес мальчишка, сдавливая ногами бока грис.
— Он всего лишь не любит северных крыс. А ты?
— Я? Нет… мне тошно от одного звука их голосов, но… Тарра, ведь я дал им уйти! Они сами не захотели! — умоляющий взгляд, горящие щеки.
Тарра поехал вперед.
— Тарра! — донеслось сзади. Мужчина сделал вид, что ничего не слыхал. Просьба, почти мольба в голосе Кайе Тайау — это уж слишком. Ах, как это для него тяжко — Тарра понимал. Но что же теперь, простить и почесать за ушком? Раз этот ребенок соизволил почти попросить прощения, конечно, небо должно упасть к его ногам. Пусть разбирается старший брат… Тарра не сомневался, что мальчишке достанется крепко — и скоро. Гнев деда в Астале медом покажется. Къятта не упустит случая показать свою власть над дикой кошкой.
А ведь он наверняка будет доволен сделанным.
— Йишкали! — обронил Тарра сквозь зубы.
Больше не сказал ничего до места, где его отряд должен был встретиться с людьми Къятты. Краем глаза присматривал, где там мальчишка, не отстал ли, не вытворил ли чего.
Тот ехал в самом хвосте, сбоку, заставляя несчастную грис идти через заросли, словно дорога была ему неприятна. И на привалах молчал, держась далеко ото всех, исподлобья бросая взгляды на тихо беседующих людей.
Ни разу не перекинулся и отряд не покинул — и то хорошо.
Когда послышались веселые голоса, первым различил в их гуле голос брата. Но вперед не рванулся; и чуть позже, нахохлившись под пристальным, удивленным взглядом янтарных глаз, позволил все рассказать Тарре — а сам наблюдал издалека, маленькими шагами продвигаясь к старшему. Настороженно, медленно.
Струной вытянулся, голова чуть опущена, лохматая челка закрывает глаза. Подначка в облике, вызов — ну, скажи, что я ошибка природы, меня надо в клетке держать! Ну, давай, что тебе стоит? А губы вздрагивают, и он закусывает их. Губы выдают другое — протяни руки, позволь мне уткнуться в плечо и не думать о том, что я сделал! Помоги мне, ты сильнее, ты старше! Ведь я… не хотел? Или сделал, как ты учил меня? И не мольба уже, требование — скажи, что я прав! Сам я могу себe это сказать — только не верю…
Тысячу раз скажу, оборву любого, кто усомнится — но я не верю…
— Зверье не скоро заселит этот лес, — недобрый смех переливается в голосе Къятты. Потом он отворачивается и начинает беседовать с Таррой.
Чувствует — пальцы вцепились в косу.
— Ну чего тебе еще? — чуть раздраженно, свысока и немного устало. Через плечо.
— Ты не хочешь поговорить со мной?
— Потом как-нибудь. Не до тебя. Ты всегда под рукой, если что.
— Если что?! — поворачивается и одним прыжком скрывается в лесу.
Къятта проводил его задумчивым взглядом, пальцами потирая щеку. Не сомневался — мальчишка найдется. Сам не прибежит, не та натура. Но непоправимого не натворит, пока верит, что старший придет за ним… не торопился. Зол был, и вместе с тем доволен. Если малыш так себя показал… и ему хоть бы что. А в Астале жарко будет теперь, ой, жарко…
Спустя час все же отправился на поиски.
Младшего обнаружил сидящим на бревне, глубоко в чаще. Тот отдирал твердые кусочки коры — ногти все обломал — и бросал тут же, возле ноги. Очень хмурый, тихий и очень злой.
Жилетка-околи валялась рядом, с виду тряпка уже, кожа была исцарапана — верно, вдоволь побегал по колючим кустам.
Къятта шагнул к бревну, подобрал брошенную вещь.
— Оставь.
— Как скажешь, — презрительно отбросил. — Все равно теперь только стойло грис мыть годится. И штаны твои — подумал бы хоть, как на тебя посмотрит народ Асталы. Оборванец из Рода Тайау…
— Заткнись!
Старший протянул руку, извлек из взъерошенных волос мальчишки большого паука. Посадил на ладонь, рассматривая.
— Прекрасно… с ним вы нашли общий язык. Пауки, сколопендры, энихи… кого я забыл?
Договорить не успел — вскрикнув, мальчишка бросился на него. Къятта увернулся, посадил паука на землю.
— Ты… я так ждал тебя! — со слезами ненависти выкрикнул Кайе. — Я ждал, я…
— Чтобы брат пришел и исправил все, что ты натворил? Как всегда, защитил тебя перед всеми и перед самим собой? Я не против. А плата?
— Плата? — растерялся мальчишка.
— Ну да. Того, к чему обязывает кровь, я сделал уже вот столько, — провел рукой выше головы.
— Ты… тварь! — снова кинулся, на искаженном лице одно желание — вцепиться в горло.
Хоть и более опытным был Къятта, на короткий миг стало не по-себе.
— Пошли! — схватил его за руку, грубо потащил по кустам — далеко. Небольшую полянку увидел — швырнул наземь, туда. — Ты ведешь себя, как дитя!
— Неужто? — младший немыслимо изогнул руку, высвободился. Сверкнули зубы, сопровождая блеском злое кошачье шипение. Но прогулка по зарослям чуть остудила его — с виду, по крайней мере.
— Остынь, — прозвучало. — Ехать скоро. Тебя такого я к людям не подпущу. К своим — к северянам сколько угодно.
Мальчишка презрительно и гневно дернул головой. Опустился на траву, на одно колено, оперся на пальцы — вроде свободно так, мягко — а готов кинуться, ударить в любой миг. Вызов в каждой клеточке тела, вызов и ненависть… только к кому, не понять. Он бы сейчас убивал, позволь ему Къятта очутиться в лагере. Так просто: убить в ответ на любую душевную боль… не на боль даже, на неудобство. Если сейчас его не связать, потом будет поздно. Но сейчас…
Къятта прищурился:
— Самонадеян… Думаешь, ты уже знаешь все? Ничего ты не знаешь, малыш. Но пора…
Его усмешка была жестокой, а взгляд — жадным.
— Хочешь потребовать платы? — грудным темным голосом, злым и все же — растерянным.
— Нет. Незачем требовать — достаточно протянуть руку. Котят берут за шкирку, не церемонясь.
— Смотри, осторожнее! — ядовито откликнулся подросток. Неуверенность стала больше, а злость ушла. Новое дается ему с трудом, мелькнула мысль у старшего. Что же, все разные.
— Ничего. Если ты прошибешь мою защиту, значит, ты уже мастер. Ради такого я готов рискнуть…
Когда раздался вскрик, птицы испуганно взвились над поляной — но крик не повторился, а потом были только шепот и смех.
Дорога обратно — длинна, а грис легко переступают раздвоенными копытами. Им все равно, кого ни везти. Даже энихи-оборотня — не чуют, глупые твари.
Учащенное дыхание, лицо повернуто в сторону — опасная кошка, но уже укрощенная. В очередной раз. Узнала, кто сильнее ее. И — Кайе получил то, чего всегда подсознательно жаждал — возможность выплеснуть пламя и никого не убить. Хороший ошейник.