Отвернулся, пытаясь рассматривать бабочек, но глаза почему-то упорно становились влажными, как ни смаргивал. Ни о чем просить больше не стал.
А Кайе тронул пальцами его мокрую щеку, хмыкнул и продолжал уже задумчиво:
— Не реви. Я бы на север тебя отпустил, да как? С послами? Видел я этих крыс, ну их… Ты куда лучше. Да и поздно, уехали. Может, и хорошо, что без памяти. Пока будешь со мной. Не боишься?
— Смерти я боюсь больше…
Южанин смерил Огонька взглядом. Внезапно криво усмехнулся, сжал его пальцы, вскинул другую руку и сжег бабочку на лету.
Огонек только охнул… то оружие, вспомнил он. Но когда Кайе успел его достать? Только что руки были пусты. И снова пусты… Хотелось бежать, но он заставил себя сидеть смирно — на расстоянии вытянутой ладони, так близко… Ведь тот не станет звать молнию, рискуя опалить себя, верно??
Кожа юноши была горячей. Огонек вспомнил — а ведь так было все время, когда случайно касался его. Раньше не обращал внимания, был слишком испуган. А теперь осмелился спросить:
— Почему у тебя словно пламя под кожей? Не трудно так?
— А бывает иначе? — насмешливо протянул южанин, и рассмеялся. — Знаю, бывает.
— И… ты не сгоришь изнутри?
Лицо южанина на миг потемнело, потом он мотнул головой:
— Еще чего!
— Хотел бы я так — мерзнуть никогда не придется! — вырвалось у мальчишки.
— А пламенем вулкана хорошо костер разводить! — Кайе встряхнул короткими волосами — разговор явно его забавлял, и, похоже, он перестал думать о стертой памяти найденыша. — Только ты забываешь про то, чем питается наша Сила. Если подхватит — все. Думаешь, умирают мало? Конечно, те, что стоят внизу — чаще… А если не хватит своей, можно взять у других.
— Как скажешь, али. У меня нет силы, но если вдруг есть, я отдам всю до капли…
— Ты так ничего и не понял, — юноша провел рукой по его волосам, словно погладил зверька. — Впрочем…
Глаза блеснули.
— Тебе ведь нечего терять, так? Я кое над чем подумаю…
Огонек вздохнул еле слышно, глядя, как тень крадется к сияющей блестке воды на цветке: сильные назначены распоряжаться жизнями слабых, так говорил эльо-дани.
— Твоя воля, али… — только и прошептал Огонек.
Юноша тихо, вдруг нерешительно откликнулся:
— Попробуй мне просто поверить. Просто жить здесь…
Огонек хотел что-то сказать, но на дорожку упала тень. А потом еще одна.
Огонек вскинулся — рядом стоял пожилой человек, с властным лицом, в простой темной одежде из мягкой тонкой шерсти — длинной одежде, запахнутой — не как у Кайе. Его волосы были повязаны полосатым платком — видимо, так у них тоже носили. А следом на тропинку шагнул Къятта.
— Так, — заговорил человек, глядя на Огонька. — Ты, значит?
Мальчишка вскочил, вмиг пересохшее горло выдало наполовину невнятные звуки:
— Я… я Огонек, али…
— Этот его уже выпустил, — проговорил Къятта голосом, в котором сквозило желание свернуть кому-нибудь шею. Желательно младшему брату.
— Он чист, — Кайе поднялся, положил руку Огоньку на плечо, (показалось — рука горячее стала) — И он мой. Память… ну ее, ни к чему. И… и все, довольно!
Пожилой человек нетерпеливо двинул рукой, веля молчать внуку и говорить Огоньку. Он то ли не обратил внимания на слова Кайе, то ли намеренно показал, что не желает принимать их всерьез.
— Я полукровка, и ничего не помню, — сказал подросток тихо: — Эсса далеко… вы меня примете, Сильнейший? я быстро всему учусь, и буду делать что велят…
— Да такие, как этот, не сгодятся даже в мусорщики… — голос Къятты был прямо медовым. — Ты ведь выяснил, братишка, почему это чучело несло такую чушь? Неужто совсем пустота?
— Да! То есть ничего важного! — с вызовом и совсем не убедительно выкрикнул Кайе, почти с ненавистью покосившись на брата.
— А где же тот уканэ?
— Тот, снявший браслет, дедушка. Чего мне было ждать? В Бездне!
Тот, кого назвали, дедушкой, кивнул — поверил, видимо. Неужто настолько доверчив? — подумалось Огоньку, — Или его нечаянный покровитель не лжет никогда, поэтому в голову не пришло? Но ведь он знает, что ничего не прочли, и сам говорил… почему он вступился за меня?
— Жаль, северяне покинули нас, — веселье прозвучало в голосе пожилого — не похоже, что он всерьез испытывал сожаление. — А то бы захватили с собой подарочек.
— А они бы… могли сделать так, чтобы я вспомнил? — холодея от собственной наглости, пролепетал Огонек.
— Может, и нет. Не наша забота.
Оглядел Огонька, качнул головой и проговорил задумчиво:
— Но пусть живет — ребенок.
— Ребенок?! — очень тихо и очень отчетливо переспросил Къятта. — Он старше, чем кажется. Ему около четырнадцати. В его возрасте… — глянул на брата. Юноша сжал пальцы на плече Огонька, похоже, непроизвольно — острыми ногти были. От боли найденыш едва не закричал.
— Не пущу никуда! Посмей только тронуть! — раздалось над ухом шипение дикой кошки.
— Стоило бы матери поручить чтение памяти, а не какому-то… — ровно проговорил Къятта.
— Я знаю, что делаю!
Пожилой вскинул ладонь между братьями.
— Тихо! — и повернулся к мальчишке:
— Хлау найдет тебе место. В городе, или на поселениях.
Огонек заметил, что Кайе покачал головой. Губы его сжались. Словно он пытался не дать вырваться каким-то словам. Огонек растерялся — он перестал понимать. Ему было тут страшно, словно в том самом лесу — один, и ни одного защитника рядом. Разве что… надежна ли эта защита?
А Кайе проговорил быстро:
— Не будет от него толку на серьезной работе. Его же ветром качает. Пусть остается — что, места мало? Так я своим поделюсь!
— Ты в самом деле хочешь его оставить? — спросил мужчина спокойно — и от спокойного этого тона неприятные мурашки побежали по коже Огонька. Человек что-то знал, намекал на что-то.
— Хочу, — отрезал Кайе, хмуро смотря из-под густой лохматой челки.
— Пусть, мне все равно. А мальчик… — смерил Огонька взглядом, в котором сначала сквозило сожаление, а потом вдруг непонятный пугающий интерес, — Ну, что же… Почему бы и нет?
А взгляд Къятты был очень мрачным — под ним Огонек почувствовал себя чем-то вроде дождевого червя. Больного всеми мыслимыми болезнями и непригодного даже удобрять землю.
Къятта отвернулся от столь полного ничтожества. Сказал брату:
— Очередная игрушка? Ну-ну. Насколько тебе ее? На час или на сутки, пока не сломаешь? Потом опять будешь ходить как потерянный и кусаться.
Старшие ушли, и словно воздух за ними сомкнулся, оставив звенящую пустоту.
Кайе опустился на скамью, опустил голову. Рука бессмысленно перебирала мелкие камешки
Огонек помолчал. Потом тихонько окликнул его — и откуда смелость взялась. Но ведь тот загрустил? Значит, надо попытаться помочь. Ведь он же помог Огоньку…
— Мне что, про паутину туи-ши говорить? — неожиданно резко сказал юноша, — Тогда бы тебя прямо тут, на месте… Не хочу этого! И отпустить тебя с такой памятью не могу. Сам понимаешь — я не знаю, кто или что ты. Не знаю! Даже в город тебя пристроить нельзя — кто ж постоянно следить будет! И я не могу толком — я не уканэ, но хоть… я почувствую, если что.
— Понимаю… — тихо ответил Огонек, — спасибо, али…
Он не знал, что еще сказать, поэтому замолчал.
— А вот мой брат ничего не понял! — Кайе со злостью запустил камешки в ближайшие кусты. — Решил, наперекор ему. Игрушку… Скотина!
— Почему он так сказал?
— Потому что это правда.
— Он не хотел, чтобы я оставался. Разве ему есть дело, что со мной станется?
— Да плевать на таких, как ты… он беспокоится за меня.
— Почему? — тихо спросил Огонек.
— Потому что… А, помолчи! Хватит с тебя.
Огонек не сдержался:
— А другие? О чем он, али?
— А вот об этом ты от меня не узнаешь. — Глаза полыхнули, — От кого-то другого, идет? А еще лучше — вообще ни с кем не заговаривай! Идем! — Вскинул голову, повеселел.