— Силу… А как это делают? — Огоньку очень захотелось обладать хоть какой-то способностью… хоть простой, ремесло узнать, например!
— Там, на севере, это обычно посвящение, ритуал. Ужасное что-то, наверное, — рассмеялся. — А у нас — сильные чувства, когда огонь вырывается.
— А теперь что? — Огонек опасливо озирался по сторонам. Очень просторно… в башне тоже было просторно, только стены серые и частью покрытые мхом. И за собеседником следил краем глаза — пугали его эти руки, и не тем, что могли отвесить оплеуху, а мягкостью, плавностью жеста; все это тело пугало непонятным, опасным чем-то. Но вскидывал голову — и успокаивался, видя искрящиеся шальные глаза.
Кайе проговорил:
— Отдохнешь еще немного… А то выглядишь полудохлым цыпленком!
Огонек покорно пошел за ним. Судьбу его решили… было страшно. Но он не понимал, чего и почему боится. Пока его и пальцем не тронули, напротив, обращались благожелательно. Разве что заперли ненадолго — из осторожности. Только эти люди вызывали страх, как ползущая мимо змея — красивая, которая может укусить, если захочет…
Кайе сорвал с ветки пару больших сочных плодов, вложил в руки найденыша; дождавшись, пока тот съест, привел Огонька в белую комнату с широкой кроватью и росшими в кадках огромными цветами. Ту, где мальчик отсыпался вчера… или похожую.
— Спи. Я приду, разбужу.
Тот заснул, едва коснувшись покрывала.
Во сне за мальчиком гонялись огромные пещерные медведи. Огонек сначала кричал, а потом притворился камнем, и медведь подошел, обнюхал его, а потом лизнул. На щеке остался прохладный след…
Огонек открыл глаза.
Кайе сидел у кровати, смотрел. Видимо, это его пальцы коснулись щеки Огонька. Улыбнулся в ответ на испуганный взгляд.
— Поднимайся. Как спалось?
Огонек не успел и рта раскрыть — между цветами возник старший брат Кайе. В одежде цвета янтаря, под цвет глаз. Братья смотрели друг на друга.
— Что, больше негде поместить это чучело?
— Разве я не волен в своих комнатах делать, что хочу?
— И не только в них, да? Забавляйся! — с неожиданной, непонятной улыбкой он повернулся и исчез.
Тот смотрел вслед. Долго.
— Эльо…али… — прошептал Огонек, — Я…мне…
Тот обернулся, внезапно рассмеялся. Взметнулась челка над синими глазищами:
— А ты приглянулся сестренке! Пел, что ли? Да, Киаль это любит! Выходит, и ты можешь кое-что дать.
— Ей понравились мои песни, али…
— Песни! Поедешь со мной — покажу тебе город!
Огонек сел, робко улыбнулся:
— Так я теперь буду служить тебе, али? — ну не мог называть по имени, хоть удавись. Не привык…
— Да не в слугах ты… непонятливый. Но я тебя не отпущу. На всякий случай. Чувствуешь разницу?
— Понятно, али, — вздохнул Огонек. — Но я…
— Ты — первый, кто попросил у меня защиты, — сумрачно сказал Кайе, и неясно было, что он думает. Огонек снова сжался, но айо встряхнул головой:
— Пошли! — схватил его за руку и потащил за собой с такой скоростью, что Огонек едва успевал смотреть по сторонам. Подросток совсем растерялся — как держаться с тем, кто от гнева в один миг переходит к веселью? Кайе впихнул Огонька в длинное узкое здание, где были стойла. Там размещались верховые животные, такие же, как те, на которых сюда приехали.
— Это грис, их так называют. Выбирай!
— Э… я не знаю, али… а какой посмирнее?
— А, они все бешеные! — он засмеялся. — Бери эту белую…
Грис недоверчиво потянулась к Огоньку, принюхалась и фыркнула ему в ухо. Огонек протянул руку и осторожно погладил ее по морде.
Южанин тем временем обошел вокруг Огонька.
— Нет, не годится.
— Что не годится?
— Волосы. Длинные, все на глазах будет. Сейчас тесьму принесу.
— Погоди! — качнулся к нему Огонек, и, замирая от страха, попросил:
— А что-нибудь мне… так много людей, и все смотрят… — он замялся, подбирая слова, и упорно разглядывал почти зажившую царапину на щеке айо.
— Вот глупый. — Тот понял его, пообещал:
— Сейчас! — испарился, оставив одного в компании подозрительно смотрящих грис.
Огонек тоже подозрительно на них покосился, и отошел. Большие зверюги, копыта острые! Спрятался в углу на всякий случай. Прятаться, становиться незаметным он умел хорошо.
— А вот и я, мои красавицы! — прожурчал мягкий женский голос. На пороге стояла женщина, полная, смахивающая на служанку. Кофточка-челле ее была украшена пестрой вышивкой — черно-желто-красными бабочками. Осторожно покрутив головой, незнакомка заулыбалась и направилась к стойлам грис, на ходу развязывая мешочек. Огонек видел, как она высыпала на ладонь бледно-желтые кубики и протянула руку к морде ближайшей грис, которая сразу оживилась. И другие заволновались, потянулись к женщине, пытаясь дотянуться через перегородку стойла. Первая грис уже хрумкала этими кубиками, и блаженство разливалось по ее морде — так, во всяком случае, показалось мальчишке.
— А можно и я? — спросил, подойдя сзади. Женщина едва не выронила мешочек, поняв, что ее действия не остались незамеченными. Но, осознав, какими просящими глазами смотрит мальчишка, как робко держится, готовый к грубому слову, снова раздвинула губы в улыбке.
— Ну, держи… — протянула ему сумку с кусочками золотистого сахара. — Пена вот… умница! И Закат — тот, золотой, и вот, Буря… черная
Огонек робко протянул Пене на открытой ладони кусочек сахара. Мягкая морда ткнулась в руку, пощекотала кожу. Пена взяла кусочек губами, лизнув при этом его ладонь, сгрызла сахар и издала ржание-трель. Восхищенный Огонек погладил ее морду сбоку. Кобылице-грис это явно нравилось. Она игриво куснула его, прося еще лакомства. Огонек дал ей еще сахара…
— Эниль! — заорал кто-то от двери, и мешок с сахаром лопнул, окутавшись облаком белой пыли.
Огонек подскочил и шарахнулся в сторону, в дальний угол.
— У Бури всю ночь судороги!!! Ты что, убить их намерена, да?! — Эниль взвизгнула, словно девчонка, и вылетела из конюшни, прихватив остатки мешочка — рваные лоскуты. Кайе повернулся к Огоньку. Глаза полыхали — словно у дикого зверя.
— А ты что? Тоже рад покормить?!
— Я… янне… Я не думал, что это плохо… им нравилось… — испуганно пролепетал Огонек, попробовал шагнуть назад и ощутил под лопатками стену.
— Ну да, конечно, им нравится! Так они скотины безмозглые! И Эниль не лучше! — презрительно фыркнул тот. — Болеют они от этого, ясно? А привязываются к сахару так, что без него не могут потом. Сестричка Эниль защищает зато… Иначе она бы давно рыбок кормила! Собой! — Отошел к стойлу, — Иди сюда! — позвал он уже весело.
Огонек подошел на несгибающихся ногах.
— Я все понял, али. Я больше не буду… — сказал покаянно.
Тот набросил ему на плечи широкий шарф из легкой полупрозрачной ткани, притянул к себе, сказал:
— Сейчас я тебя так замотаю в него! Давай сюда свою гриву! Их и не связать толком, такую охапку.
Огонек подставил голову. Длинные — почти до пояса — волосы вились крупными кольцами.
— Ай, какая шкурка! — дразнящее пропел Кайе. — Вот за нее тебя просто отлично ловить! Он не больно-то нежно соорудил Огоньку что-то вроде косы, перекрутив, скрепил ее тесьмой на затылке, потом приладил шарф на волосах, накинул на плечи; свободный конец вручил мальчишке:
— Раз так боишься чужих — пожалуйста, прячься!
— Какое чудо, — выдохнул Огонек, кончиками пальцев гладя шарф. — Из чего, али?
— Паутина такая, от золотых пауков. Спроси Киаль, если интересно.
Быстро оседлал Пену и Бурю. Вывел наружу. Смерил найденыша взглядом и подбросил в седло. Тот задышал часто, вцепился обеими руками.
— Ты что, и узды в руках не держал? — спросил южанин, смотря на полукровку, как на шестиногую грис — ошалело.
— Нет, али…
Кайе тихонько выругался.