В воздухе его руки скользнули по черной шерсти. Огромный зверь — черный энихи — придавил его к земле. Он коротко вскрикнул и вцепился в шерсть…
Почувствовал резкую боль — когти разорвали бок; закричал отчаянно, из глаз брызнули слезы. Перед глазами расплылась кровавая клякса. Потом в глазах прояснилось — перед ним вместо морды вновь было лицо человека. Кайе отпустил Огонька.
Подросток с трудом, но приподнялся на локтях, оглянулся — что дети?!
Дети отбежали к стене и сидели, обнявшись и дрожа. Не смели уйти. Кайе тоже сидел — подле Огонька, сцепив пальцы и опустив руки. Смотрел в сторону.
Огонек взглянул на собственный бок, пытаясь удержать стон. Больно, так… вспомнил про лапу энихи, которую принес ему оборотень. Замутило. Снова взглянул на рану. Так разорвано тело… неглубоко, наверное, иначе бы он не мог двинуться, а крови много. И она все течет… Скоро ее не останется.
Огонек зажал рану рукой — как мог. Не хватило ладони. Пальцы мгновенно стали мокрыми и алыми. Что это было? Ах, да… дани рассказывал о кана, оборотнях. Вот они какие.
— Пусть дети уйдут домой… — сказал тихо.
— Ты мне указываешь, что ли?
— Прошу…
— Заткнись! — Кайе с силой ударил его по губам. Удар отшвырнул Огонька на камни. Кайе вновь отвернулся. Опустил голову.
Огонек лежал на камнях, и чувствовал, как в глазах мутится от боли. Он уже не мог пошевелиться. Разум заволокло туманом, и ничего не видел, не ощущал. Потом запахи стали проступать, тусклые пятна, словно сквозь дымку — сознание вернулось частично. Чьи-то руки подняли его. Посадили в седло — Огонек тут же повалился вперед, на шею грис, но рука его подхватила: Кайе сел сзади. Держал крепко.
— Пошла! — злое шипение, и грис побежала.
Боль отпустила немного. Сумел выдохнуть:
— Что ты сделал с детьми?
— Остались там…
— Ты их не тронул?
— Нет…
Кайе вздохнул. Спросил почти жалобно:
— Ну, чего ты полез в это?
— Я не мог иначе… — разбитые губы еле двигались, но Огонек не желал молчать. Скоро он уже не сможет произнести хоть слово. Ответом стало ругательство.
— Что? — бессмысленно переспросил.
— Йишкали амаута… Если бы он хоть лепешку украл — а то Солнечный камень! Они же все равно ни к чему не пригодны. Только воровать и умеют. А воров наказывают.
— Не пригодны — это значит без Силы и ничему не обученные? и что? Они люди… живые… им жить хочется… а ты не видишь боли других. И не хочешь видеть — так проще… — судорожно глотнул воздух, пытаясь справиться с головокружением.
— А как же с правом Сильнейших? Сам говорил, — усмехнулся одними губами.
— Право? Ах, да… знаешь, идите вы со своим правом в Бездну! А мы… — на миг прикрыл глаза: — Наша кровь того же цвета. Жаль, что не понимаешь.
— Я остановился из-за тебя… чучело безголовое… — тихо-тихо и очень неловко откликнулся оборотень. Прежний мальчишка… не то страшное… внешне.
— Тебе так легко убивать детей?
— Да. Какая разница — ребенок, взрослый?
— Я не думал, что живое существо может быть настолько… — помедлив, выдохнул: — Жаль, я не умер в лесу. Лучше быть где угодно, только не здесь; хоть у эсса, хоть у дикарей, хоть в Бездне.
— Крысы северные… — снова шипение, полное ненависти. — К ним? Нет! — и с силой ударил ногами грис — та помчалась быстрее.
— Крысы… — прошептал подросток. — Никчемные… Так жить… тошно.
Одежда Огонька и шарф пропитались кровью, но боли почти уже не было — только тяжесть. Одежда Кайе тоже была вся в крови, и казалось, что и он серьезно ранен. Пена шла сзади. Ехали они не в Асталу — куда-то в лес.
Огоньку было все равно — голова кружилась от слабости и запаха крови. В лесу остановились. Кайе снял его с седла, положил на траву.
— Что сделаешь? — тихо спросил Огонек. Ему стало тяжело дышать. — Зачем мы в лесу?
— Замолчи… — оборотень огляделся по сторонам; в сумерках видел отлично — нарвал тонких широких листьев, содрал с Огонька лохмотья шарфа и жилетки. Приложил листья к ранам, примотал. Усмехнулся неестественно и очень зло:
— В Бездну таких защитников! — и снова произнес нечто малопристойное, как мог понять Огонек. Как раз о полукровках. Поднялся, кончиком языка притрагиваясь к губам, брови сдвинуты.
Огонек чувствовал — Кайе растерян и очень испуган. Чего он боится? Вспомнил слова Къятты.
— Хочешь сохранить жизнь… Новая игрушка… жаль ее сразу… — во рту был вкус крови. Только с разбитых губ, или она течет изнутри? — подумал подросток.
— Замолчи.
— А ты ударь снова… Дитя Огня, — последнее слово прозвучало ругательством.
Кайе в упор глянул на него. Два алых пятна на щеках, зубы плотно сжаты. С хрустом переломил толстую ветвь, зашвырнул обломки в кусты и шагнул к полукровке.
Тот закрыл глаза. У него не было ни желания, ни сил двигаться. Пусть делает, что хочет. Очень хотелось спать — видно, листья подействовали. Огонек вдохнул запах леса, не крови — и погрузился в забытье.
Он проснулся от шума воды.
Открыл глаза, повернул голову. Было почти уже темно — а туча прошла, похоже. Прислушался к собственным ощущениям. К удивлению подростка, рана лишь слегка ныла, но это было вполне терпимо. Лежал на камнях возле каменной чаши, в ней пузырилась вода. Всюду — камни и водяной пар… и никого: тени, причудливые черные силуэты, напоминающие людей. Он огляделся, надеясь увидеть хоть кого-то живого. Не сразу понял, что фигурка в тени и есть Кайе, так хорошо он сливался с камнями. Сидел на выступе неподалеку и смотрел на водные пузыри.
Огонек попробовал шевельнуться. Бок отозвался болью.
— Где мы?
— Гейзер… вода целебная…
Одежды на мальчике не было. Он покосился на рану — вместо нее увидел примотанные листья. Листья остановили кровь и сами пропитались ей.
Кайе поднялся, шагнул к нему, зачерпнул воды в горсти:
— Пей.
Огонек попробовал отвернуться, но не тут то было. Пришлось пить; Огонек старался лицом не коснуться руки оборотня. Тот сорвал с бока Огонька повязку. Потом Кайе поднял его легко, словно мышонка, и опустил в бурлящую воду.
Вода обожгла… хотя не была горячей
— А! А. аххх… жжется… — не удержался мальчишка.
— Больно? — глухо донеслось с края каменной чаши.
— Бывает больнее…
— Да ну? А, ты у нас все знаешь… на собственной шкуре или как?
Огонек сел на каменный выступ внутри источника. Кружилась голова. К обжигающему покалыванию привыкал понемногу. Не удержался, ответил, хотя говорить было по-прежнему трудно:
— Теперь и на ней тоже.
Вода бурлила вокруг Огонька.
— Ты ненавидишь меня? — спросил южанин.
— Нет… я ничего к тебе не чувствую, — честно сказал Огонек. — Даже ненависти. Ты не стоишь ее.
Он не сразу отозвался, и сделал вид, что не слышал слов Огонька:
— Хочешь уйти?
— Да… но ты не отпустишь.
Кайе молчал, потом поднял несколько камешков, начал бросать их в воду по одному. Глухо сказал:
— В Астале — не отпущу. Вне ее… Но куда тебе идти?
— Куда… да хоть к тем же эсса…
— Они не лучше… Даже хуже… А норреки — животные, дикари…
— А что такое по-вашему «люди»? Такие, как ты?
— Таких больше нет. Я мог бы попробовать… я хотел попробовать… дать иное. Но Къятта прав. Я умею лишь убивать.
— Кто сделал тебя таким?
— Рождение.
— Мне жаль, — равнодушно сказал Огонек.
— Почему?
— Ты бы мог быть человеком…
— А. Я и забыл! — он рассмеялся. Прыгнул в воду — гибким своим, протяжным движением. Теперь Огонек знал, что оно означает. Кайе — энихи. Огромная черная кошка. Юноша нырнул и оказался возле Огонька.
Огонек оставался в воде. Уже не о чем волноваться. Самое страшное было уже.
Тот прижал его к каменной стене и вгляделся в глаза.
Огонек смотрел на него спокойно и устало. Как бы спрашивая: что дальше? Ты меня не убил. Теперь уже не убьешь.