— А тебя… кто сделал таким? — голосом, в котором смешались ненависть, тоска и восхищение, спросил Меняющий Облик.
— Каким — таким?
— Отчаянным…
— Сердце, наверное.
— А кровь эсса — холодным и равнодушным?
— Разве? Эльо-дани говорил мне, что я слишком горяч.
— Да ну? Впрочем, да… детей ты защищал хорошо… Ты хочешь помочь всем беднякам Асталы на свой лад?
— Да, я этого хотел бы… А разве ты не хотел бы, чтобы твое имя произносили с любовью?
Кайе посмотрел искоса.
— Еле дышишь, но язык у тебя ядовитый! Если хочешь знать, мне жаль этих детей. Но Солнечный камень — охрана поселений от огней тин и еще всякого. А этот… хотел украсть и продать.
— Но он ребенок. А если бы девчонка бросилась к тебе за помощью, как бросилась ко мне, приняв за одного из вас, ты тоже пожалел бы?
— Убил бы на месте.
— Какая странная жалость…
— Странная? Кому они нужны? Нищие — значит, ничего не умеют. Мать их — игрушка рабочих на Атуили. Таким лучше умереть молодыми… сразу.
— Вы решаете, кому жить, кому умереть?
— А ты ешь мясо, не думая о зверях, которым оно принадлежало! — ощетинился весь.
— Так люди — не звери!
— Да ну?! Пусть. Зато те, кто живут, ни в чем не нуждаются, понимаешь? На дикарей посмотри! Хочешь так?!
— А если бы лучший друг твой был из низов?
— Ребенок ты… говоришь глупости. Это невозможно, — голос его напряженным стал.
— Отчего же? С пылью не дружат?
— Ты и впрямь дурак. Все время удерживать пламя… а потом случайно убить подобного друга — вот это правильно, по-твоему! Мы и без того защищаем их от леса. И от себя. Любой… сильный способен уничтожить их, не желая того. Или желая — если станут на пути. Я устал объяснять тебе это!
— Не объясняй. Тебе ведь неприятно думать о такой… мелочи.
— А тебе часто приходилось думать о других? — Кайе поднял голову, посмотрел. — Ты всё знаешь о других?
— Я ничего не знаю. Ты сам сказал — без памяти лучше. Да, ничто не мешает… смотреть.
— Эсса тоже любят смотреть. Свысока. А не слушать свою и чужую кровь. Зря я возился с тобой!
— Наверное, зря. Тебе ведь пришлось испачкать хорошую одежду.
Оборотень выдохнул резко, черты лица исказились.
— Конечно! Прав был Къятта… прав! — он с силой ударил кулаком по камню.
— Ну, так сделай, как говорит твой замечательный брат и покончи с этим. В конце концов, рано или поздно ты все равно сломаешь свою очередную игрушку.
— Какая же ты сволочь… — он сжал кулаки так, что из ладоней пошла кровь — ногти были острыми. Кажется, он ни в чем не знал меры. С чего он будет жалеть чужую жизнь и чужое тело, если так относится к своему? Но мысль была мимолетной.
А ладони заболели, словно сам сделал то же. Огонек ничего не ответил. Понятия не имел, что говорить. Он смотрел в небо.
Долго никто не трогал его. Мальчик начал засыпать, и видел во сне, что остался один — айо оставил его. Огоньку стало легко и чуточку пусто. Он ахнул, проснувшись в воздухе — его извлекли из каменной чаши.
Скосил глаза на рану — она выглядела поджившей, почти не болела. И даже лицо можно было тронуть, не опасаясь. Огонек потянулся было к лежащим неподалеку лохмотьям, но убрал руку. Изодранные тряпки. Да еще все в крови. И не сможет он одеться сейчас. Взглянул на одежду оборотня. Тоже невесть что… все цело, но в крови и мокрое.
— Ну и вид у тебя будет… — не удержался подросток, словно вселился кто в Огонька. Ядовитый, отчаянный. — Мокрая кошка…
— Верно, — низким и мягким голосом проговорил юноша, склоняясь к лицу Огонька. Мальчик подумал — его точно ударят, невольно зажмурился. Кайе взял Огонька за запястья. Вроде и не сжимал, а словно из металла пальцы — не шевельнуть кистью. И, с закрытыми глазами, обронил:
— Ничего, мокрые — они смешные, не страшные…
Не договорил. Его подхватили и перекинули через седло. Намеренно грубо.
— Ааа!.. — он вскрикнул от боли, но тут же умолк, закусив губу.
— Не нравится? — Кайе спросил с насмешкой. — Любишь втыкать колючки в других, а самому — никак?
— Я никому не люблю делать больно. Но я умею терпеть.
— Да неужто?? Не любишь делать?? Да ты прямо наслаждаешься этим!
— Что ты от меня хочешь?
— Чтоб ты сдох!!! — заорал тот, напугав грис, и едва удержав их.
— Это желание тебе легко исполнить, Дитя Огня… — тихо сказал подросток.
— Представь себе, труднее, чем тебе кажется! — отозвался Кайе, придерживая мальчишку, чтобы тот не грохнулся наземь. — Я хотел… Амаута!
— У меня нет сил с тобой спорить. Делай что хочешь. А я уже перебоялся. По крайней мере — тебя.
Огонек сказал, и почувствовал — истина сказанное. И желание посильнее ужалить — не плата ли за долгий и липкий страх? Вот чем была та лопнувшая струна… И осознав это, внезапно успокоился, стало немного стыдно.
— А ты боялся меня больше всего остального? — спросил оборотень едва слышно. — Все эти дни?
— Да. Любое твое слово было для меня приказом. А когда ты только появился на площадке… мне казалось, я умру от ужаса.
— Почему?
— Потому ты можешь сделать все, что угодно, и я в твоей власти. Но я верил тебе… А потом когда ты стал зверем и кинулся, я… не знаю, что случилось, но страх куда то исчез. — Подумал и сказал, стараясь, чтобы не прозвучало резко: — Ты просто играл все эти дни, но спасибо — ты заботился обо мне искренне.
Айо опустил голову. Гладил по шее грис, не глядя на Огонька, и, похоже, не слышал последних фраз:
— Исчез? Это хорошо… наверное. Правильно… Зря ты боялся меня…
— Зря?
— Зря… и не зря… я не знаю… Ладно, поехали… Я повезу тебя на Буре. Не против, надеюсь? Или попытаешься сам удержаться в седле? — Кайе не поднимал ресниц. — Безумие — ехать верхом с такой раной… даже полузажившей.
— Как хочешь. Ты сильнее сейчас, тебе и решать.
— Да прекрати ты, — сказал тот устало. — У тебя совсем сердца нет, что ли? Эсса…
— Я не эсса. Я — полукровка.
— Все равно нет… Что ты привязался к этой "силе"??
— Но это правда.
Тот вздохнул, забрался в седло, тронул повод.
— Правда…
Вдруг обхватил Огонька за плечи, притянул к себе. Заговорил быстро и тихо:
— Тебе все равно, да… но хоть попробуй стать моим другом. Ты не домашний зверек. Ты куда сильнее многих… я и с ними пытался…
Огонек глубоко вздохнул, шевельнулся, делая попытку высвободиться.
— Но ты не один. Тебе не о чем беспокоиться.
— Разве? Киаль занята собой, Къятта… — лицо застыло, как маска, тоскливо-мрачная маска. — А все другие, кроме старшей родни — боятся. Ты не боишься. Это настолько… — в голосе юноши появились восторженно-удивленные нотки.
Огонек прикусил губу.
Он слишком устал и не в силах был ответить «нет». Предпочел вообще не отвечать.
Копыта грис постукивали по грунту дороги.
Кайе так и привез его на Буре. Когда он кликнул слуг и передал им мальчишку с седла, у конюшни возник Къятта. Видя раненого подростка, он усмехнулся краешком рта. Огонек ощутил что-то близкое к ненависти… и жалость. Вот о чем говорил Кайе. В этом ему жить…
Огонька опустили на постель, целитель осмотрел рану.
— Ничего страшного… источник помог.
Он делал вид, что не испытывает ни малейшего любопытства… а впрочем, чему удивляться? Следы от когтей энихи не опознал бы только слепой, а что Сильнейший делает с полукровкой, никого не касалось. Захотел — оставил в живых.
Глава 12
В Астале становилось все жарче. Нескоро снова пойдут дожди. Обычные люди заняты были повседневным трудом, а Сильнейшие лениво наблюдали за круговоротом дней и дел — жара отнимала желание вмешиваться. Даже суд неохота было вершить — на мелочи просто махали рукой. Нового не случалось — разве что Нъенна, так толком и не простивший оборотня, обзавелся избранной спутницей. Нельзя сказать, что по большой любви — скорее, их связывало признание друг за другом права на независимость. Молодая женщина стремилась видеть родню как можно чаще, и Нъенна снова стал постоянным гостем в доме Ахатты.