Надо подыскивать себе место в Астале, в тысячный раз повторил Огонек мысленно. Если позволят остаться в живых, конечно. Ведь умею же я хоть что-то! Ну, хоть учиться умею, наверное. Страшно было перед неизведанным будущим, и злился на себя за этот страх… лишь бы не испытывать стыда за другое. Амаута, как говорил Кайе. Ведь никого раньше… никто не заботился об Огоньке так, никто не хотел зваться его другом.
Лестно, что ни говори… Полукровка, замухрышка без Силы и памяти… Только не забывай, возносясь — падать больно будет.
Огонек брел мимо деревьев с широкой кроной, увенчанной ароматными цветами, невидимыми в ночи. Размышлял, поглядывая на свои руки. Неловкие… но ведь удавалось порой плести, лепить, шить… голова заболела от мучительных попыток вспомнить. Ведь было что-то до башни… кто-то учил! Может, примет кто — помощником? Грязной работы он не боится.
Порой одинокие фигуры мелькали — съеживался, заметив; но никто не подошел, не остановил Огонька.
Не забрести бы в чужое владение, размышлял мальчишка. Так и не успел запомнить, где чей квартал, где территория общая. Светало уже. Сероватое небо, потом бледно-сиреневое. Остановился у столба, увенчанного бронзовым знаком — оскаленная медвежья морда. Неуютно стало от пристального взгляда бронзового зверя.
Понемногу народ наводнял улочки. Любопытные взгляды скользили по Огоньку, пару раз мальчишку окликнули. В первый — сделал вид, что не слышит, во второй — пустился бежать, спрятался за углом. Отдышался насилу — страшно… так и не привык быть среди толпы. Десять человек — ведь это целая толпа.
А меня, верно, хватились уже, думал мальчишка. То есть… поняли, что меня нет. Улица живо напомнила реку… барахтайся, если сумеешь. Один. И кто тебе руку протянет? А если протянет — выбирать будешь, та ли рука?
Скрипнула калитка, и старушка, махонькая, сморщенная в упор взглянула на Огонька.
— Тебе чего, мальчик?
Подросток, не сразу ответил; стоял, покусывая нижнюю губу.
— Тебе кого надо-то? — снова спросила, вперевалку выкатываясь из калитки.
— Я и сам не знаю, — вздохнул.
Старушка по всему решила, что перед ней дурачок. Указала рукой вдоль по улице:
— Иди, иди…
— Бабушка! — послышался из дома веселый детский голос, и налетевший ветерок донес запах свежих лепешек. Старушка заторопилась обратно, в свой дом, к кому-то, кто звал.
А Огонек побрел дальше.
Сел возле какого-то амбара, спрятал лицо в коленях. В башне он был один, и не считал себя одиноким. А сейчас полно народу вокруг — высунься из-за угла, иди, заговаривай! Может, и не ударят… Взгляд зацепился за нечто, блеснувшее в пыли. Огонек поднялся, подошел. Нагнулся и подобрал обломок обожженной раскрашенной фигурки. Блестела, покрытая слоем лака. Огонек повертел находку так и эдак — рыбка… без хвоста и спинного плавника, глаз обсидиановый, черный. Как живой…
Огонек дернулся, будто кто укусил. Показалось — в руке не обломок нелепый, а птичка, серебряная. И так тепло на миг стало, словно кто-то большой и сильный подошел сзади, руку на плечо положил, назвал по имени. У меня был дом, сказал себе Огонек. У меня были родные…
Некстати вспомнился золотой знак на плече оборотня, и разговор — тогда, в первый день Огонька в Астале. "Род — это родные, да?"
И Киаль, такая веселая, добрая… и почти перестал бояться ночных кошмаров.
Привыкнуть… к нему можно привыкнуть, даже зная, что под человеческой кожей — зверь.
Прекрасно, сам себе возражал. Та служанка, давно, сказала — ты будешь забавой. Тогда это испугало, теперь нравится, да? Подумаешь, пара шрамов! Зато с оборотнем не соскучишься. Не тебя, так другого кого…
Уж лучше меня, вступал первый голос. Несколько шрамов… но живы дети. А он… ему тоже легко сделать больно. А надо ли?
Да он и боль иную принимает как радость, сам говорил… и что же теперь, быть, как они, как южане?
В Бездну такие мысли!
— Ты кто такой? — возник рядом суровый человек огромного роста — широкий нож на поясе, широкий браслет выше локтя.
— Покажи мне дорогу к дому Тайау… главы Рода, — проговорил Огонек, поднимаясь. Сжал в руке разбитую игрушку. Одиноко ей там, в пыли. Плохо, когда один.
Киаль перебирала заморские раковинки, низала ожерелье; просияла при виде мальчика.
— Ала, скажи… меня никто не звал? — осторожно осведомился он.
— Нет.
Вот, значит, как. И не хватились. К горлу подступила обида, готовая пролиться злыми слезами. Дурак…
— А братья твои ничего не говорили обо мне? — сорвалось.
— Нет, — удивленно вскинула брови. — Да их и нет сейчас… уехали вчера вечером.
Отложила раковинки, потребовала:
— Спой!
Улыбалась, радостная, как всегда. Хорошо, когда такая сестра… Пел для нее, весь день с ней провел, потом вернулся к себе. К себе, надо же! Еще бы сказал — домой. Бросил взгляд на бесхвостую рыбку, заботливо им же пристроенную под листьями комнатного папоротника.
Чуть не завыл с тоски — закат время самое подходящее, багровая полоса на темно-фиолетовом небе, как раз в душе такие цвета. Завыть не успел — Кайе в дверном проеме возник, злой, напряженный, на плечо шарф наброшен. Его Огоньку швырнул:
— Хватит сидеть, поехали! Затянулась твоя рана!
Привел его к стойлам грис. Вывел сначала Бурю, потом Пену — Огонек обрадовался ей, как родной. Она-то в чем провинилась на Атуили? В упрямстве разве что.
Снаружи было уже темно, и Бури не было видно — она прямо растворялась во тьме. Зато Пена светилась. Шерсть ее ловила слабый отблеск месяца и возвращала с утроенной силой.
— Ух ты… она светится! — восхищенно сказал Огонек.
— Да. Садись.
— Куда едешь? — спросил Огонек, заранее ощетиниваясь и боясь показать свою радость. Он ведь не понял… не знает.
— У меня есть дела.
— А я при чем?
— А тебе полезно воздухом подышать! — вскочил на Бурю, разбирая поводья.
Огонек покосился на спутника — в темноте в одиночку с ним… Разозлился сам на себя. В темноте. С энихи. Ну, прямо возьмет и съест! Какая разница, один он с Кайе или нет — все равно перечить никто не посмеет.
Целую ночь они кружили вдоль границ поселений Асталы, не останавливаясь нигде. Выезжали на вымощенную камнем дорогу, сворачивали на узкие тропинки. То делали привал, то ехали дальше. Огонек начал подозревать, что Кайе над ним издевается, и никакой цели у него нет и в помине. Перед рассветом, в очередной раз слезая с грис, вскрикнул:
— Взгляни!
След на влажной земле отпечатался, медвежий. Возле Пены, светящейся — разглядел. Кайе опустился на колено, потрогал пальцами след.
— Большой зверь. С ним не стоит сейчас встречаться…
— Почему — сейчас?
— Потому что ты рядом.
— А один бы ты в драку ввязался? — ехидно спросил Огонек. Он устал и был голоден.
— Не знаю, — хмуро ответил Кайе.
Проехали еще шагов пятьсот — Огонек окончательно потерял направление. Попросил передышки, более жалобно, чем хотел — рана заныла. Правда, в этом в жизни бы не признался.
Остановились; обмотав поводья грис вокруг ствола, оборотень исчез. В первый миг Огонек вздохнул с облегчением, во второй осознал, насколько рядом с кана было спокойнее. Злился себе, и даже по сторонам не смотрел. А сейчас ожил лес, сучья к мальчишке протянул, зашумел на непонятном языке. Холодом потянуло. И тени зашевелились, куда более черные, чем бывают в лесу…
Хрустнул сучок, и Огонек увидел сверкнувшие глаза. Пена взвизгнула испуганно, рванулась с привязи. Медведь, понял подросток, и сердце улетело куда-то.
— Пошел прочь! — заорал Огонек, хватая гибкую ветку и замахиваясь на зверя. Из-за спины мелькнула черная тень — энихи прыгнул вперед, проскользнув у локтя мальчишки. Крик боли раздался, и жалобный плач — не медвежий. Потом энихи вновь показался, прошел краем поляны, припал к земле. Пару мгновений спустя Огонек увидел вместо него человеческую фигурку. Вспомнил, что надо дышать.
— Кто это был? — спросил, не решаясь отойти от Пены.