Огонек озирался невольно — нечасто видел ночную Асталу. Вдыхал не только аромат ночных цветов — еще и почти видимое, разлитое в воздухе пламя. Вернее, так казалось ему — горькое пламя, и некуда было деться из этого воздуха.
…Благодарность и неприязнь — одновременно. Слишком много дано одному. Слишком много… он убивает и дарит. Щедрый дар лесному найденышу, дар, который ничего не стоит самому оборотню-айо. А умрет полукровка — невелика потеря.
Огонек зло стиснул зубы.
Иная кровь… Возможность пройти над Бездной… А страшно ведь, если не врать самому себе. Как будто спрыгнуть с той самой Башни…
Подъехали к каменной арке, потом к стойлам грис. Подбежал человек, увести скакунов. Кайе спрыгнул на землю, ища взгляда Огонька — но тот отворачивался.
Сполз с седла и пошел следом за южанином. Думал — вот сейчас встретит, к примеру, Киаль, она позовет брата за чем-то, и тот вернется под утро, и позабудет о намерении бросить в огонь новую нить… или как там вернее сказать. Хорошо или плохо оно будет? Кто бы заранее знал.
Никакая Киаль не появилась, и слуги, кажется, попрятались по углам.
— Чучело, ты весь в земле и сухой траве, — не больно-то приветливо глянул, увидев полукровку при свете. А ведь сам был таким недавно, но успел отряхнуться. Кошка… о шерстке своей заботится, незаметно — а успевает, мысленно усмехнулся Огонек. Хотя вообще ему было не до веселья. И южанин тоже как-то взъерошился, посмотрел угрюмо, шагнул к дверному проему.
Исчез.
Огонек посмотрел ему вслед и с трудом заставил себя шевелиться. Хотя в этот миг предпочел бы обернуться птичкой и улететь… дурак, обругал сам себя. Не знаешь, что тебе надо. Вспомнил, как завидовал эльо… тому, из башни, как порой в самых смелых мечтах представлял, что наделен частицей подобной Силы — и одергивал себя сразу. А тут — протянули его мечту на золотом подносе, так дрожит, боится взять. И верно, сильные и слабые; первые возьмут, не задумываясь, еще и отберут чужое, а вторые… Тьфу.
Вода пахла лимонником. Огонек водил по ней пальцами — и впрямь мокрая. Поймав себя на этом открытии в четвертый раз, мысленно дал себе же по шее, вылез, оделся и направился к старшему.
Кайе сидел на низкой скамейке перед столиком. А на столике кувшинчик стоял, золотой, с чеканными цаплями. И небольшой флакончик, из обсидиана — масляная лампа хорошо его освещала. Сам — в темно-синем, широком; и очень мрачным вид его показался, вкупе с цветом одежды. Айо тоже успел привести себя в порядок — благо, воды тут было достаточно. И времени… сколько там Огонек провел в размышлениях?
Мокрые черные волосы падали на лоб. На смуглой руке алела царапина — видимо, поранился в лесу. Неудивительно — для оборотня если куст растет на дороге и лень обходить, тот немедленно должен подвинуться. А впрочем, перед ним и так кусты разбегаются.
Кайе поднял глаза, сказал глухо:
— Пей.
Огонек облизнул вмиг ставшие сухими губы…
В кувшинчике оказалось нечто пряное, но легкое, похожее на солнечный ветер. Выпил с удовольствием… и голова закружилась, показалось, что стены подмигивают и улыбаются. Потом сел у ног Кайе и поднял голову. Тот наблюдал молча. Лицо айо испугало мальчишку: сосредоточенно-сумрачное… недоброе.
— Такой вид, будто прощаешься! — вырвалось у Огонька. И дрожь предательская во всем теле — что выпил миг назад?
— А если и так? — хмурым грудным голосом отозвался, — А ты… трясешься от страха. Что, передумал, попробовав пару глотков? Страшно кровь отдавать зверю?! И правильно, как ему доверять! — взорвался неожиданно, сметя со столика звонкий кувшин.
Эта вспышка прогнала опасения — вот как бывает, с удивлением подумалось Огоньку. Нет бы наоборот. Но ведь ему самому плохо и страшно сейчас, вот и бесится. Пристально взглянул на южанина и улыбнулся для себя неожиданно.
— Что ты так смотришь? Что видишь? — настороженно спросил старший, отводя за ухо влажные волосы.
— Не кричи. Дом перебудишь. — Огонек поднял кувшин и поставил на место. Сел на пол. — Что ты делаешь, то и вижу. Сейчас вижу, что ты не в себе. Предложил, так вперед. Сейчас, или когда сочтешь нужным. И не швыряйся кувшинами… я тоже могу. Амаута.
Кайе округлившимися глазами посмотрел на него — и расхохотался. Отсмеявшись, коснулся лба Огонька — пальцы горячие, словно угли.
Голова уплывала куда-то, а тело оставалось на полу. Из спины начал расти тростник. Подросток хотел было сказать об этом оборотню, но побоялся показаться дурачком.
— Найкели, — пробормотал юноша, поглядев на него. — Ступень к огню… — Огонек было встал, качнувшись, но голос айо изменился. — Замри! Дай руку.
Огонек послушно протянул правую. Кайе взял тонкий острый нож и сделал надрез на предплечье подростка. Тот невольно попытался отдернуть руку.
— Тихо! — продолжил свое занятие: делал неглубокие надрезы, создавая непонятный узор. То ли цветок, то ли костер. Поднял собственную ладонь — в крови — к губам, лизнул — настороженно, словно кошка пробует подозрительное питье. Затем плеснул в ладонь немного темной жидкости из флакона, начал с силой втирать в линии узора. Огонек зашипел от едкой боли.
— Не шипи, не змея! — достал откуда-то браслет из светлой бронзы, надел на руку Огонька так, что металл скрыл порезы полностью. Сжал края, чтоб не свалился.
— Не снимай. Пока не разрешу.
Голос был взрослым и необычно серьезным. Огонек понял, что противиться не посмеет. Да и снять браслет не сможет, потому что голова уже улетела, а ноги и руки распускаются цветами. Услышал непередаваемый возглас старшего, слова:
— Ну и быстро! — и больше ничего не слышал до самого утра.
Очнулся Огонек на чем-то жестком. И в позвоночник нечто упиралось. Со слабым стоном, еще плохо соображая, сунул руку под спину и вытащил толстый обломанный сучок.
— Зараза, — пробормотал, — Ты хоть смотри, куда бросаешь. — И пришел в себя окончательно. Так и есть, они вне дома, вот он, оборотень, сидит на бревне и смеется.
— Все созвездия пересчитал? Ты такую околесицу нес… Я уже думал, все, последнего ума лишился.
— Как ты меня сюда притащил? — вопрос «зачем» задавать не имело смысла. Обычно ответ один — захотелось.
— Просто. Совсем рано утром, никто не видел. Так рано только Къятта встает, но он там, где медь добывают. Хорошо, что не здесь.
Вчерашнее вспомнилось. Башня, и дальше… Так и нет ничего? Не получилось? Или Огонек уже обладает какой-то Силой? Браслет плотно обхватывал руку, холодный.
Протянул ладонь, пытаясь не трогая пошевелить лист на ближайшем кусте. Кайе давился хохотом, наблюдая за его стараниями.
— Смотри, сейчас ураган вызовешь!
— Эх! — в сердцах сказал подросток и встал. Ничего не вышло, так и думал. Или айо переменил решение… или попросту забавлялся с ним, обещая попробовать. Усмехнулся криво. Точно дурак. Поверил…
Оборотень поднялся тоже:
— Вот глупый. Настоящее чучело…
Шагнул вперед, повалил Огонька на траву со смехом, прижал зажившую рану на боку, и вдруг отдернул руки, испуганно глянув — вспомнил.
— Да все зажило давно! А то сам не видел! — Огонек вдохнул полной грудью пахнущий хвоей воздух. Что ж, нет так нет. — Надо было убить меня тогда… теперь мучайся, кошка дикая!
— Ах ты… — кинулся на Огонька, но подросток был начеку.
Мальчишки покатились по траве…
Горячие, сильные и легкие руки, лесной мусор в волосах, измазанная землей щека. Глазищи синие, сияющие радостью. Это — смерть? Это — чудовище? Айо был красив сейчас, красотой юного зверя. И смеялся он — от души, самозабвенно. Так же, как убивал.
На краю ступенчатого обрыва замерли, едва не свалившись. Расцепили руки, приподнявшись.
— Смотри!
Лава текла внизу, вдалеке, черно-красная струйка.
— Красиво…
— Это наша кровь.
— А вулкан тот — не опасен?
— Нет.
Огонек не мог оторвать глаз от живой раскаленной струи.