Огонек протянул было руку — погладить. Потом вспомнил — Огненный зверь… и жар чувствовался от него, нога мальчишки согрелась.
"Нельзя его трогать", — говорил Кайе.
Зверек удобно расположился рядом. Особого внимания на мальчишку уже не обращал.
"Неужто пришел ко мне? Погреть… чтоб не было так одиноко?"
Испуг мешался с восторгом. Огонек помнил рассказ про ожоги… но сейчас зверек лежит почти рядом, на расстоянии чуть больше локтя. И ничего…
"Неужто он чувствует…его?" — подумал подросток. Это походило на правду. Чимали, айари… они ведь связаны как-то. Это Кайе упоминал.
— Это ты к нему пришел? — прошептал Огонек. Зверек насторожил уши, но головы не повернул.
Мальчишка подумал и, внутренне досадуя на себя за глупость, попросил:
— Если его увидишь… передай, что я жив… если ему интересно, конечно.
Прогнал неприятную мысль — к тому моменту, как эти двое сумеют встретиться, от Огонька останется кучка костей. По крайней мере, это очень похоже на правду. Но, прожив совсем еще мало весен, невозможно поверить, что путь в самом деле грозит оборваться скоро. Пока ведь везло, и причем сильно везло.
Со вздохом перевернулся, оперся локтями о землю, подбородок опустил на сплетенные пальцы.
Все вокруг было таким настоящим… не позволяло думать о смерти. А ведь она рядом. Хотя полукровка уже не тот перепуганный мальчишка, мчавшийся наугад через чащу. Кое-что понимает. Не станет ломиться в ядовитые заросли, может, сумеет понять, где гиблое место. Но все-таки близко смерть.
А была еще ближе.
Астала, немного раньше
Къятта скучал по младшему брату. Пять дней — словно пять лун. Своевольный он, невыносимый, несдержанный сверх всякой меры… без него жизнь пресна и вязка, словно непропеченная лепешка. Тронуть горячую кожу, чувствуя, как тот ощетинится — и все же позволит застегнуть невидимый ошейник. Потому что тоже скучает на свой лад.
…Уже на подходе к его комнатам Къятта услышал тихий взволнованный голос, разъясняющий известные любому младенцу истины; усмехнулся не-по доброму. Слишком братишка увлекся новой забавой… Учитель нашелся. Пусть — скоро конец, жаль, мальчишка расстроится. Странно, что до сих пор не сжег свою игрушку. Но один раз уже чуть не убил, второго раза недолго ждать. Слишком нагло ведет себя полукровка. А нет — так нетрудно помочь.
Подумав немного, ушел. Вновь появился часа через два. Было тихо внутри, и занавеска не шевелилась — даже ветерок спал. Къята зашел внутрь, откинув занавеску.
…Сидели рядом у стены — и, кажется, не дышали. Почти испугался, прежде чем сообразил — жив, просто далеко улетела душа.
У них были похожие лица. Только у Кайе — очень усталое, будто истончившееся. Серое. И второй… брошенный мельком взгляд подтвердил — этот гораздо ближе, и чуть улыбается во сне-обмороке.
Маленький огонек дрожит на плотном листе деревца в углу.
А руки обоих сплелись.
Къятта выругался беззвучно. Бездна… Такое с собой творить… ради кого?! Всего на пять дней покинуть Асталу, и вернуться к безумию полному… Сорвал с руки полукровки браслет, увидел знак. Вот оно что. Вулкан, который учит гореть соломинку.
Поднял Кайе, словно тот был совсем малышом, осторожно опустил на постель в соседней комнате, поправил волосы его. Склонился над братом, протянул ладонь, прижал пару точек на шее. Дыхание того стало глубже. Спи, радость моя… спи долго. Тебе это нужно.
На Огонька и того не потребовалось — он и сам не проснулся, измученный неуверенными толчками собственной Силы — Къятта подхватил мальчишку и вышел из комнаты.
Во сне Огонек летел через Бездну. Не в первый раз уже видел подобное — поначалу такие сны пугали, понемногу привык. Даже удовольствие стал находить в безумном полете — еще чуть-чуть, и научится им управлять…
Проснулся на чем-то холодном и твердом. Не открывая глаз, попробовал устроиться поудобнее — и стукнулся лбом о стену. Огонек испуганно распахнул глаза, осмотрелся.
Он лежал на каменной плите, выступающей из стены. Каменные темные стены, не украшенные ничем — просто неровно обтесанный камень. Голубоватый светильник, неприятным, мертвенным светом озарявший лицо человека напротив. Тяжелая коса, серьги — простые кольца, резкие, немного птичьи черты.
Къятта.
Огонек мгновенно сел, прижался к стене, не обращая внимания на холод ее и неровные выступы.
— Къятта-дани, в чем я… за что?
— Что — за что? — откликнулся тот, — Ты пока цел.
Чуть успокоенный, мальчишка повел взглядом по сторонам, и по коже вновь пробежали мурашки. Больно уж неприветливо место… и тихо, слишком тихо.
— Но я здесь… почему??
— Муравей, возомнивший себя горой… — откликнулся тот негромко, задумчиво. Смотрел прямо перед собой, не на мальчишку.
— Я? Но что я такого сделал?
— Тот, кто берет не принадлежащее ему — вор. Это ты способен понять?
— Я ничего не брал! — вскинулся подросток, и сник, успев уловить мелькнувшую презрительную усмешку.
— Я погашу. Хочешь попробовать зажечь? — молодой человек указал на светильник.
Откуда Къятта знает? — подумалось Огоньку. Покосился на руку — браслета нет, и следы глубоких порезов видны. Прикусил губу — так вот что…
— Но он сам этого хотел… он был рад, как все вышло! И Сила… моя, не его!
— Ты знаешь, почему ты здесь? Как я принес тебя сюда?
— Нет, али…
— Он направлял все свое пламя внутрь, пытаясь тебя уберечь. Все эти дни. Ведущий… Был, как пустая шкурка насекомого, когда я вошел. И мне не составило труда усыпить его… забрать тебя. Меня он даже не заметил. Хотя по сути он, конечно, сильнее меня.
— Но почему… ведь он только направляет меня. Чем я могу быть опасен?
— Да ты просто недоумок какой-то, — сказал равнодушно, и все же с подлинным, едва уловимым любопытством, — Мальчишка не соображает, что делает, и убьет себя, пытаясь не причинить тебе вред. Но ты ничего не стоишь. Пыль… даже со всей своей невеликой Силой. А он — единственный.
— Это я знаю, — проговорил Огонек, понемногу справляясь со страхом. — Но все равно знаю мало. Позволь мне хотя бы понять.
— Хорошо. — Къятта легко согласился. — Поднеси руку к костру — почувствуешь жар, вовсе не касаясь пламени. А Кайе пытается позволить тебе коснуться огня… и не сгореть. Он не знает, что такое контроль над Силой. Да и не сможет постоянно… это его плата за то, что — единственный. И вот нашел выход, дурак. Я же не смог запретить ему, он слишком своеволен. Не думал, что он сделает так.
— Но он сказал… что больше ему нечего мне дать. Он может теперь быть собой прежним…
— Нет. Айари — ведущий и чимали — ведомый связаны очень долго. Пока не ослабеет нить — он должен будет сдерживать свое пламя, выжигая себя изнутри. Даже просто стоя рядом с тобой — иначе его Сила спалит тебя. Это он понимает…
Огонек глубоко вздохнул.
— Если это так, то… Что со мной будет теперь, Къятта-дани? — Поперхнулся, а с языка слетело: — Ты убьешь меня?
— Я? Мне это… незачем. — Взглянул на светильник, и язычок света моргнул.
— А… что? — задохнулся, испугавшись еще больше. Уж лучше Къятта…
— Какая тебе разница, как умирать? — голос изменился, стал ниже тоном, темнее. Безразличие словно порывом ветра смахнуло.
— Он — не наставник полукровок, запомни! У него есть свое назначение!
Мальчишка облизнул губы — сухость во рту и горле…
— Я… я дам слово, что не вернусь. Астала большая…
— Слишком много неприятностей от тебя, чтобы еще оказывать милости.
Тем не менее он не торопился что-либо делать. Задумчивое — снова — лицо, едва освещенное слабым дрожащим язычком пламени. Лучше бы ненависть, ярость… Мысленно смех услышал — может ли энихи ненавидеть оленя? Или крысу?
— Он найдет, где я был… как зверь, или, раз он связан со мной — иначе…