Огонек перевел дух и зашагал дальше. О прошлом старался не думать — только чудилось все время либо змеиное тело поперек тропы, либо стук копыт верхового животного… как тогда, при первой встрече с братьями Тайау.
Небольшую серую грис он обнаружил на окраине, привязанную к забору. Судя по всему, на ней не очень-то ездили, скорее перевозили грузы — по крайней мере на спине громоздился вьюк.
Отвязывая добродушно фыркавшую грис, мальчишка невольно ежился, вспоминая слова — "воров у нас убивают".
Но понимал — на своих двоих доберется разве до поселений.
Вьюк снял и оставил лежать на земле. Пожалел, что в нем нет еды — взял бы, чего уж там…
Шарахался от любого шороха. Конечно, столкнись он с людьми в лоб, имени Кайе Тайау довольно было бы, чтобы обеспечить безопасность себе; но вдруг привели бы в Асталу, к оборотню? А там… все равно там, где Къятта, он долго не протянет.
* * *Лес
Привстать, отползти от камня. Прислониться спиной к многовековому дереву — живая кора, дышит — и сидеть так вечно. Просто жить… как живет бабочка-однодневка или облачко в вышине.
Но я не смогу, думал мальчишка. Я уже не смогу. Я не помню о себе ничего — но ведь было же что-то. Иначе откуда — память о матери, понимание, что за растение передо мной, птичка из серебра?
Серая птица-кауи защелкала, засвистела. Мальчишка задрал голову, пытаясь разглядеть ее через переплетенье ветвей.
Я хотел бы начать заново, думал он. У меня нет прошлого… или есть? Но что? Тусклая, полная страха жизнь в башне? Или же… дружба, которую его старший брат назвал нелепой? И верно — нелепо… Да была ли та дружба?
Как скоро оборотень осознал бы, что Огонек не равен ему и никогда не станет таким же? А что потом? Покровительство, снисходительное и жестокое? Он не отказывается от данного слова… он не выбросил бы полукровку, как ненужную вещь.
— А я пожелал ему смерти там, — негромко проговорил Огонек.
Рыжий зверек в траве насторожил уши. Почесал себя задней лапой под подбородком и побежал по своим делам. Непохоже было, что рассердился, да и вообще вряд ли понял, о ком речь.
С его исчезновением снова нахлынуло одиночество, ознобом по коже — а вечер был теплым…
Грис он потерял на третьи сутки — привязал на ночь к дереву, устраиваясь спать на ветвях, а утром не обнаружил и веревки. Вздохнув, понадеялся, что животину не сожрали, по крайней мере — сама отвязалась. Ехать на ней было — одно мучение, без седла да нормальной узды — но все же быстрее.
Позади давно осталась река Читери, воздух снова был влажным — значит, впереди еще река, и немаленькая. Быть может, та, в которой он барахтался две луны назад… Иска, назвал ее Кайе.
А за ней — ничейные земли. Мысль об этом пугала, словно готовился ступить в неизвестное… а ведь какая разница, если посудить? Что там, что тут — лес… и от дороги приходится держаться в стороне; если уж совсем невозможно, брести по ней, подскакивая от каждого шороха.
В Астале и окрестностях ее нельзя оставаться. Мало того, что Сильнейшие налетают, как вихрь, внезапно… мало того, что право имеют делать все, что придет им в голову. От мысли, что может встретиться с братьями снова — хотелось зажмуриться. Как представлял себя, оборванного, никчемного… подумаешь, Сила. Пользоваться ей не умеет еще, да и разница…
Как наяву представил взметнувшуюся челку, взгляд — свысока, с грис. Слова почудились — думаешь, стал по-настоящему сильным? И улыбка другого, рядом. Едва заметная.
— Не хочу! — сквозь зубы прошептал Огонек.
Поднялся и зашагал к солнцу — оно как раз на север указывало, это успел выучить. Есть свободные поселения. Есть эсса, в конце концов.
Ну и… есть одиночество.
Глава 14
Он ничего не знал о лесе, но порой пугающее чувство просыпалось — надо так, а не иначе. Как с корнями тогда, в Астале. Надо здесь выбрать место для ночлега. Нельзя касаться вон тех листьев, а эти ягоды можно есть… и другое, подобное. Потом чувство уходило, и без него, пожалуй, было привычнее — в самом деле, откуда мальчишка мог выучиться понимать лес?
Когда увидел широкую цепь огромных рыжих муравьев, целеустремленно переползавших через бревно, шарахнулся в сторону — и лишь потом сообразил, что снова заговорила память, покрытая паутиной… такие муравьи уничтожают все на своем пути и не сворачивают с выбранного направления.
Почти не попадалось ручейков — от жажды спасали растения с огромными мясистыми листьями. Сок их, прохладный и кисловатый, превосходно утолял жажду.
Ночами на разные голоса перекликался лес, а днем засыпало все.
Массивная фигура мелькнула между стволами. Очень большой зверь… меньше медведя, и не энихи. Кто?
Из полумрака на Огонька смотрело безобразное лицо с низким лбом и всклокоченными волосами.
Мальчишка с трудом сглотнул — а страшное, похожее на человека существо неловко качнулось вперед и двинулось к нему, прихрамывая. Широченные плечи, тело, во многих местах поросшее шерстью… совсем негустой шерстью. Ни намека на одежду. Глубоко посаженные глаза, черные, как угольки, и неожиданно по-человечьи внимательные.
"Я не побегу", — сказал себе Огонек, — "Достаточно уже бегал". И остался на месте, глядя, как приближается чудовище. Что это существо сейчас сожрет его, не сомневался. А страха и не было. Страх остался в Астале, уцелевшие крохи растерялись по дороге сюда.
Чудовище протянуло лапу и коснулось лба Огонька.
— Шел бы ты в лес обратно… — тихо сказал мальчишка. — Вряд ли мной наешься.
Чудище провело пальцами по его волосам. И что-то сказало. Слово «хору» Огонек разобрал, хоть речь непонятного существа звучала не слишком членораздельно.
— Нет, — покачал головой мальчишка, не зная, на что отвечает, да и был ли вопрос. А чудище осмотрело его с головы до ног — грязного, исцарапанного, и неторопливо похромало в сторону. Огонек двинулся за ним, и только несколько мгновений спустя сообразил, что идет за этим полузверем. Зачем? Да какая разница.
Запах чужака и его усталости Седой почуял давно, и шел следом, не показываясь. Тот ломился напрямик через лес, не замечая троп. Чужак походил на хору, но хору были опасны, они вызывали страх. А этот не мог напугать и олененка. Седой убил туалью, который двинулся было следом за чужаком, голодного туалью. А тот ничего не заметил. Он вел себя, как малыш… но малыши в племени Седого, едва научившись ходить, уже осторожны, уже знают лес.
Порой об осторожности вспоминал — но снова совершал какую-либо глупость.
Когда чужак с яркими волосами едва не наступил на ядовитую сколопендру, Седой вышел из-за деревьев.
Позвал за собой.
Полузверь оказался не таким уж и страшным. В его то ли землянке, то ли берлоге лежали несколько шкур, недавно снятых — видно, чудище было хорошим охотником. После дождя холодно было. Чудище, глядя на Огонька, бросило ему одну из шкур… неприятно было ей укрываться, но понятия «приятно-неприятно» остались в прошлом. Если уж зверь о нем заботится, куда ниже падать…
Чудище протянуло мальчишке ломоть мяса. Сырого, чуть подвяленного на солнце. Подросток затряс головой, ощутив тошноту. От большого жука с хрустким панцирем отказался тоже — тот шевелил усами и был живой… Еще недавно думал — от голода съест что угодно. Не мог.
Существо посмотрело на мальчишку чисто по-человечески осуждающе. Вышло из землянки, и скоро вернулось с большой черной тыквой. Разбив его толстую кору об землю, сделал знак мальчишке — бери. Тот прямо с земли подобрал, медленно принялся есть горьковатую, вяжущую но по-своему приятную мякоть.
Незаметно ночь наступила. Чудище покинуло землянку. Слушая дальний звериный вой, Огонек чувствовал собственное одиночество куда острее, чем до встречи с непонятным существом. Тогда он просто шел, не особо стараясь выжить, но шел — на север, если получится. А сейчас ощутил, что бессмысленна цель. Зачем, куда? Крохи заботы оказалось достаточно, чтобы стало очень больно внутри. И чтобы упасть в собственных глазах ниже некуда. Снова его подобрали, как… камешек по дороге. На сей раз полузверь подобрал. И ушел — потому что ему не интересно, что же такое он встретил в лесу? Или решил не пугать? Но тогда он разумен. Мальчишка оглядел землянку, вспомнил слово «норреки». Кайе говорил про них, свысока так. Еще бы ему не говорить свысока.