Он выплыл. Весь в синяках и ссадинах, выбрался на берег, и подошел к застывшим на берегу сверстникам. И под его ударом Шинку упал наземь и не посмел поднять головы.
Солнечный луч стек с подушки на покрывало. Молодой человек поднялся, плеснул на лицо водой. Направился в комнаты младшего — вчера не успели поговорить, так оно и к лучшему. Утром мальчишка обычно покладистый. И чему удивляться — мечется во сне, разве что не кричит, еще бы к утру не быть вымотанным. Он, такой чуткий, ныне просыпается не всегда, если войти. А если коснуться, в очередной раз хмурясь, сознавая, насколько горячей стало тело — тянется, словно цветок к воде, дышать начинает ровней. Что уж ему сниться, никогда не скажет — да и вряд ли он видит сны. Просто — огонь.
Черный зверь лежал возле занавеса — Къятта едва не споткнулся о неподвижного хищника. Тот не огрызнулся, только лениво повернул голову и посмотрел.
Опуститься рядом, и гладить черную шелковистую шерсть, почесывать за ушами… такой домашний, такой безобидный…
Шагнул в комнату мимо энихи, из шкатулки достал орех тору с горьким, едким запахом, поднес к носу дикой кошки. Зверь зашипел, обнажая длинные клыки — и перекинулся в человека. Смотря все еще ошарашено, не воспротивился властной руке, которая скользнула по плечу, по шее, по щеке. Ласка, не доставшаяся зверю.
— Зачем, сколько можно? — негромкий голос, в котором суровости нет. — Ты слишком часто становишься им… так разучишься и говорить.
— Я не могу. Не могу… — отстранился, провел рукой по лицу, словно стирая след от чужого прикосновения. — Трудно…
— Не стану упрекать тебя в сотый раз. Только не жалуйся на то, что сделал сам.
— Я не… жалуюсь, — прерывисто вдохнул. Лицо напряглось — больно. Жжет изнутри.
Къятта уже не в сотый, а в тысячный раз пожалел, что не разрезал того полукровку на мелкие кусочки. Каждое дитя Юга, обладающее Силой, открывает для себя дверь. А для брата она всегда была открыта — напротив, приходилось придерживать створку, чтобы не давать пламени изливаться безумно. Оставалось надеяться — он не полностью сжег эту дверь, и заодно стенки.
Прижал его к плечу, подержал немного — тот не пытался отстраниться. Устал…
— Ну хорошо. Скажи, зверек, зачем тебе снова понадобилось отстаивать свое право первенства? Зачем тебе это — здесь? На любом углу?
— На любом? — от удивления черты совсем детскими стали. — Но не может быть двух равных рядом. Подчиняется либо тот, либо другой.
— Зачем тебе сдалось подчинение Шинку?
— Я слабее, если принимаю его как вожака. Это все бы увидели.
— Это Астала. Не лес. Тут… свои ступени, кто выше, кто ниже. Ты и так стоишь высоко. Род Тайау выше Рода Икиари.
Встретив полный непонимания взгляд, усмехнулся, привычным за много лет жестом взлохматил младшему волосы. Отросли… скоро опять возьмется за нож.
— Несколько дней я никуда тебя не пущу. Будешь подле меня. Человеком.
Не только ради него самого — ради спокойствия всей Асталы. В этот сезон Къятта наконец-то решил, кого введет в свой дом.
Сам он долго засматривался на Алани из Рода Икиари — совсем еще юная, она была сильной, бесстрашной, словно мальчишка, любила охоту и могла усмирять диких грис — для развлечения, в Астале хватало прирученных.
Не слишком красивая, она запоминалась сразу — дерзким взглядом, манерой откидывать за спину по-мужски заплетенную косу, уверенным широким шагом.
Но, хоть и чувствовал склонность к этой отчаянной девчонке, понимал — не будет им жизни вместе. А уж братишка и вовсе не уживется под одной крышей с такой своевольной особой. Так что выбор свой остановил на девушке из Рода Тиахиу — из семьи, почти отпавшей от основного ствола. Улиши — так ее звали — была поистине хороша собой, и, хоть подобная красота никогда не затмевала ему рассудок, все же остаться нечувствительным к чарам Улиши было невозможно. Запястья ее, щиколотки и талия были невероятно тонки, походка дразнящей, а длинные узкие глаза черны, словно спелые ягоды терновника. Жадная до любовных игр, словно самка ихи в период Нового Цветения, она умела привлекать к себе мужчин. Кажется, и каменные изваяния поворачивались вслед ей, сглатывая слюну.
Она не вскрикнула, когда проворные пальцы накалывали знак на ее плече, только улыбалась призывно. Даже напиток — сладкий чуэй с молотым перцем — она пила так, словно в чаше было долгожданное любовное зелье. Почти ничего не ела — хоть приготовили много птицы, в основном диких уток с различными овощами. Птица — мяса не нужно, чтобы легкой была совместная жизнь, крылатой.
— Вспорхнула и улетела, — бурчал один из гостей.
Къятта поглядывал на избранницу часто — чаще, чем хотел бы. Подарил ей ожерелье — золотой солнечный диск в окружении сапфировых звезд, как небо.
А Улиши танцевала со змеями. Черное и оранжево-полосатое, змеиные тела обвивались вокруг нее, пасти разевались, показывая ядовитые зубы, тонкие язычки трепетали, и холодное, еле различимое шипение сопровождало танец.
Младший сказал, непривычно для себя задумчиво:
— Почему отец взял в дом девчонку с улицы? Что заставило? Но она дала троих сильных детей Роду. А можно выбирать из множества, и выбрать, но все это будет не то… как Улиши.
А Улиши смеялась, показывая ровные белые зубы, и смотрели злыми гранатовыми глазками, сверкали змеи золотые в ее высокой пышной прическе. Первые несколько дней Къятта не покидал покоев своей избранницы. А после дал понять — если та понесет ребенка и появится хоть тень сомнения, что дитя не его, Улиши отправится в яму, полную сколопендр и скорпионов.
И плевать на Род Тиахиу — впрочем, они одобрят такое решение.
Кайе отнесся к новому члену семьи на редкость спокойно. Но не дружески. Угрюмо склоняя голову, проходил мимо избранницы Къятты, и Улиши впустую тратила улыбки, пытаясь покорить и его. Синие глаза темнели, становились мрачными, но он не отвечал юной женщине на приветствия и вообще едва ли обменялся десятком слов.
Киаль с любопытством следила за усилиями младшего брата приспособиться к чужому человеку. На всякий случай предупредила Улиши: не заходи на его часть дома. А сама, осчастливленная празднеством, лукаво спросила младшего брата неделю спустя, когда тот был настроен совсем благодушно — в последнее время счастье необычайное:
— А тебе из девушек Асталы никто не по сердцу?
— Многие хороши, — рассмеялся. — Жаль, не все доступны.
— Если бы ты дал себе труд думать о девушке, а не о себе…
— Зачем? Если какая-то недостижима, хватает других. Хотя… — глаза мечтательно поднялись к потолку. — Слабые — не интересны, но есть и…
— И думать не смей! — резко встала Киаль. — Девушки Восьми Родов для тебя запретны!
— Семи.
— Семи… Если тронешь какую — много крови будет в Астале!
— Дура ты, — насмешливо прищурился, гладя рукой золотистую шкуру. — Возьми я кого из собственных дальних сестричек, думаешь, будет проще? Да мне дед оторвет все, что отрывается. Совет собирать не потребуется. Род должен быть одним целым, тебе не твердили этого, что ли?
— Твердили… — девушка повернулась и начала сыпать зерна птицам. — Я совсем перестала понимать, что ты думаешь на самом деле. Ты бываешь… таким хорошим. Но редко.
— А что есть хороший? Тот, кого можно вести на тонкой цепочке и гладить против шерсти?
— Я не знаю, — растерялась Киаль.
— Спроси Къятту, — он тоже поднялся, в упор поглядел на сестру. Самую чуточку выше, глаза угрюмые, а черты сейчас никто не назовет мягкими — и весь натянут, словно кожа на барабане. — А если он не объяснит, знай — для себя я достаточно хорош!
Влажные листья поникли под тяжестью воздуха перед грозой. Но пока гром лишь невнятно бурчал вдалеке.
На сей раз способность воспринимать сразу все — запахи, ощущения, звуки — изменила оборотню. Огромные ароматные цветы с алыми лепестками росли вдоль дороги, и лишь их замечал юноша. Он торопился к золотистому дому на пригорке, понимая сейчас только одно — куда и зачем идет.