Завидев всадников, он кинулся — а точнее, поковылял к ним, протягивая руки.
— Что случилось? — Къятта выехал вперед; вопрос прозвучал свистом хлыста, но человек лишь вознес молитвы Светилам.
— Али, мой сосед… дерево!
— Кретин.
Къятта всмотрелся в пустую дорогу, и, прежде чем брат его и Хлау успели что-либо понять, ударом направил грис вперед; та помчалась, будто ошпаренная. Спутники последовали за ним.
Маленький домик был полностью скрыт ветвями. Смерч обошел стороной поселения, но с корнем вырвал несколько деревьев, одно из них сделав ловушкой. Тяжелая крона обрушилась на крышу, проломив и ее, и глиняные стены. Из-под нагромождения массивных ветвей доносились тихие стоны. Къятта перевел непривычно светлые глаза на младшего:
— Сколько живых?
— Не знаю, — юноша описал полукруг возле того, что недавно было домом. — Больше одного… Живая кровь, судя по запаху. На лице отобразилось возбуждение, ноздри вздрагивали. Хлау поморщился — вот уж кто сейчас лишний. Взглянул на Къятту — тот задумчиво качнул пару ветвей, но основная масса не шелохнулась. Даже втроем людям было не поднять ствол — от соседа, который приплелся назад, да его сына — тощего подростка — толку не было. А обрубать ветви, потом растаскивать обломки… да кого-то явно придавило бревном, судя по вновь раздавшемуся тихому стону прямо под стволом.
— Ладно, — тихо и уверенно сказал, обращаясь непонятно к кому, махнул рукой собирателю меда — мол, отойди. — Хлау, помоги мне. А ты… — смерил младшего долгим, тяжелым взглядом. Если бы можно было просто дерево сжечь… но тогда и торопиться не стоило, чтобы устроить еще живым огненную могилу.
— Иди сюда.
Младший не спешил повиноваться. Он приник к стволу; уцепившись за толстую ветку, попробовал приподнять дерево. Хлау издал шипящий звук и, пригнувшись, почти подскочил к юноше, видя — ствол начинает двигаться… самую малость, и все же! Готов был подхватить, поднимать тоже — хоть и не знал, может ли тут помочь человек.
— Хватит, — негромкий оклик, словно тонкая плеть с металлическим наконечником. — Только убьете тех, что внутри.
И верно, опомнился Хлау. Ветви перемешались с кусками стен… кто знает, что держит жизни жителей этого домика?
— Иди сюда, — повторил Къятта более резко, и это походило уже на команду. Младший шагнул к нему, злой и взъерошенный.
— Мы ничего не сможем. Если ты…
— Помолчи пока.
Зрачки старшего из братьев чуть расширились, лицо больше не казалось равнодушным — появилось нечто, похожее на недобрый азарт. На пару мгновений ощутил себя мальчишкой-подростком, но чувство тут же ушло. Потянулся внутренним движением к младшему. Не в первый раз уже, но впервые — так, ради каких-то глупых собирателей меда… едва не задохнулся, соприкоснувшись с пламенем — не от испуга или боли, скорее — от счастья. Это — мое… наше…
Едва ощутимое сопротивление — но не сильнее, чем сопротивляется вода, когда в нее входишь.
Младший, как всегда, забыл поставить щит… и даже не вздрогнул, когда Сила старшего соприкоснулась с его собственной, кажется, попросту не заметил. Желание дать по шее Къятта едва не осуществил; но из-под завала послышался короткий слабый плач.
— Попробуем поднять эту колоду, — сказал молодой человек, в очередной раз смерив дерево взглядом. И, младшему: — Просто позволь мне делать то, что надо, а сам не пытайся убрать все одним махом.
Молчание счел знаком согласия, несмотря на искривившиеся губы и угрюмо склоненную голову.
Хоть и отнюдь не слабые руки были у троих, огромный ствол они бы не сдвинули с места, даже Кайе проиграл старому дереву; а под воздействием незримого, составлявшего суть Сильнейших — оно вздрогнуло, начало выпрямляться, словно устало лежать на земле и решило вновь спокойно расти.
Собиратель меда и парнишка его глядели со стороны, приоткрыв рот. Счастливая улыбка на лице Кайе; он совсем не умеет быть в паре с кем-то, отметил Къятта. Но ему нравится видеть — дерево поднимается.
Вот оно уже полностью над землей, ни одна веточка не касается развалин — и можно толкнуть в сторону, и услышать тяжелый стук, и вздрогнет земля. А потом рука проведет по лицу, чуть вздрагивая — Бездна… какое же безумие, отдавать все каким-то нищим… но так смешно, и можно смеяться, глядя на вторично поверженное дерево.
Завал разобрали быстро — тут и собиратель меда помог, хоть и забавно было работать всем вместе. Под завалом обнаружились тела — мужчина был мертв, но старик, девочка и старуха дышали. Девочка так и вовсе отделалась испугом и ссадинами. Одно дерево едва не стало могилой четверых. Хлау прикрыл тело мужчины найденной на развале холстиной, сказал:
— Али, я возьму девочку, моя грис слабее.
Къятта кивнул. Бросил взгляд на младшего. Видя, как затрепетали ноздри, чуя кровь совсем уже близко, как расширились зрачки — поморщился. Возбужден, и слишком… Хоть и выпустил Силу наружу, но вовсе не так, как ему надо — аккуратно, под жестким контролем… Похоже, и больно ему — лишний раз раскаленным металлом по внутренностям!
— Оставайся на берегу. Подожди меня, я скоро вернусь.
— Я поеду с тобой.
— Нет, — отрезал. И, уже мягче: — Нам нужна еще одна грис для раненого — двоих взрослых она не увезет.
И не стоит позволять тебе вдыхать запах крови всю дорогу.
Тоскливый и жадный взгляд:
— Къятта…
— Жди. Уходи к излучине и оставайся там. Так, как есть — вода успокоит. Не вздумай перекинуться.
Хотелось обнять, заверить еще раз — я скоро вернусь… Но ведь не простит, если — при посторонних, если кто-то чужой увидит, что у страха Асталы есть свои слабости. Пристально посмотрел младшему в глаза, вынуждая отвести взгляд. Жаль… так хорош, когда смотрит прямо, когда злится — чуть приоткрытые губы, а зубы наоборот, стиснуты, темный румянец на высоких скулах, несколько влажных прядей прилипли ко лбу…
Развернулся, взлетел на грис — она заверещала испуганно. Принял в седло хрупкую старую женщину.
До ближайшего поселения верхом — меньше часа. Слишком быстро нельзя, и грис выдохнутся. Они нежные, эти животные… нежные и пугливые.
Юноша сидел на берегу Читери, ловя приоткрытыми губами ветерок. Влажные запахи леса — чьей-то жизни и смерти, различал хорошо; прислушивался к шороху и разноголосью. Левая рука по локоть в воде — холодной, быстрой. Воздух казался очень густым — наверное, ночью будет гроза. В грозу запахи и звуки города начинали давить на сердце и на уши — словно слипались в огромный ком, ком, где вперемешку были и злые черные пчелы, и мед, и древесная труха. А в чаще… даже застывшей в испуге под ударами грома, даже душной, непроглядной, влажной, они была правильны, словно игра мастеров-музыкантов: каждый звук на своем месте.
Юноша зачерпнул воды, выпил ее из ладони. Снова всмотрелся в темные пятна между стволами — там бродили и дышали тысячи жизней. Позабыл уже, что Къятта не велел перекидываться — уж больно манил лес.
Къятта, вернувшись через недолгий срок, никого на берегу не застал.
Попробовал отыскать оборотня по следам, но скоро махнул рукой на это занятие. Почва тут была сухой, и сплошь и рядом из нее выступали переплетенные корни. Дольше возиться. Вернется…
Молодой человек направился дальше, один — Хлау остался в поселении. До самого вечера Къятта был занят, домой нестерпимо тянуло, но всячески оттягивал момент, когда можно будет сказать себе: всё. Но сказал, когда сумерки накрыли Асталу.
Ехал медленно — не хотелось разочаровываться. Если этот… кот не вернулся… мало ли. Кайе и без того возбужден не в меру, а тут — в открытую пользовался Силой своей, и кровь… Губы вздрогнули, искривились. Вот он, на месте. Черное мохнатое тело возле живой изгороди. Никого больше, только покачивается над изгородью огромная бабочка.
— Ладно…
Зверь вскинулся, когда его сдавили невидимые тиски, вокруг шеи затянулся удавка-ошейник. Къятта не пожалел Силы — зверь не мог перекинуться. Лишь зарычал и задергался, получив в морду молнию чекели. Рычание скоро перешло в вой — вспышки не убивали, но причиняли невыносимую боль, не давая передохнуть. Рвался, пытаясь избавиться от нее, силы были уже на исходе. Солнечный камень умер как раз, когда зверь окончательно сдался.