Огонек увидел высокую женщину со смуглым, но бледным лицом и собранными в узел волосами цвета блеклого золота. На серый дождь походила она — очень холодный, скучный. За женщиной стояли двое мужчин с такими же узкими холодными лицами. Разных оттенков серого была одежда людей, и богато украшена вышивкой на рукавах и подоле — узоры, непонятные, угловатые.
Эсса? Похожи были на того, далекого, встреченного на дороге… Огонек подошел ближе.
— Полукровка? — удивлено произнесла женщина, — Здесь есть еще люди, кроме тебя?
— Нет, элья, — с трудом вспомнил, как надо обращаться к ней. — Я… и они.
— Но какая сильная вспышка! Она заставила нас свернуть с пути и мчаться сюда, чтобы найти… полукровку? Что ты сделал?
— Я… — тихо сказал Огонек, — я только закрыл ребенка.
— От чего, постарайся отвечать внятно, — откликнулась женщина, и в несильном голосе ее почудилось легкое раздражение. — Я не намерена вытягивать из тебя слова, словно искать в песке золото.
— На него падал камень. Прости, элья… — Огонек оглянулся в поисках дикарей, но те рассыпались по укрытиям. — Я почти позабыл слова.
— Это совершенно неважно, — произнесла женщина. Голос ее, негромкий, был глубок и ровен, и выговор напоминал о говоре эльо из башни, из давнего прошлого: — Мейо Алей нечасто одаряет своей милостью тех, кто недостоин ее и не способен оценить всю ее полноту. Ты использовал Силу, хоть я никак не могу понять, откуда в тебе умение пользоваться ей… и больше того. Кто ты? Откуда?
— Я… — он чувствовал себя ужасно неловко: почти голый, грязный, поцарапанный, во что превратились волосы, страшно сказать. — Я ничего не могу ответить. Не знаю, что отвечать. Сейчас я живу с ними, — кивнул в сторону дикарей. — Много лун уже…
— Но ты же пришел откуда-то? — нетерпеливо спросила она.
— Оттуда, — указал на лес. — Мы с ними перебрались к северу, когда их котловину залил дождь.
Она нахмурилась.
— А до леса?
Огонек вздохнул… нечего скрывать. Рассмеялся неожиданно для себя. От него снова требуют что-то… ну, получите. Только свое останется при себе.
— Меня нашли в таком же лесу, ала… элья, — поправился. — Я жил в полуразрушенной башне у человека. Имени его не знаю. Он был родом с севера, кажется… и ненавидел всех, кроме собственных слуг. Он умер, и я остался один… Ушел, не зная, куда. Меня подобрали юва…Я ничего о себе не помнил кроме последних двух весен жизни в башне. Не знаю, кто я и откуда…
— Полукровка. А вот откуда… — она задумалась. — Впрочем, бывает, если кто-то из родителей твоих жил в Чема или Уми… Рассказывай дальше.
— Нашедшие меня принадлежали к одному из Сильнейших Родов…
— Вот как? — женщина оживилась. — Их имена?
— Кайе и Къятта Тайау. — Первое имя словно песком в горле застряло, а второе произнести было тяжелее, чем поднять огромный валун.
— Вот как! — произнесла женщина-эсса с другой интонацией. И повнимательней взглянула на мальчика.
— Да… Младший брат взял меня к себе. Его человек тоже не смог прочесть мою память…
— Не смог?
— Да, элья. Он назвал это — паутиной… не помню, как это звучало точно.
Женщина на миг потеряла свое величие, стала на девчонку похожей, очень удивленную и очень юную:
— Туи-ши!? И тебя не убили? Оставили там?
— Да, элья. В Астале.
— Отправили на работы?
— Не совсем так… то есть не так совсем. Я жил в их доме, элья.
Улыбнулся невольно: вот Киаль поводит руками, звенят браслеты… лепесток огня на ладони…
Перед глазами мелькнуло черное тело энихи. Поморщился. Потом снова, досадуя на себя.
— Чего еще ожидать от этих… — презрительно произнесла женщина, и легкая гримаска исказила ее черты. — Дайте ему хоть что… нельзя же в таком виде!
Один из людей удалился — и появился снова. Огоньку бросили что-то широкое, серое, с прорезями для рук и головы, неглубокими разрезами по бокам — шионте, вспомнил он. Тот, из башни, носил похожее. Грубоватая ткань, не шерсть.
Влез в шионте, вскользь подивившись нахлынувшему безразличию к собственному облику, да и вообще ко всему. Вот и снова забросили мячик в очередную лунку. Возьмут с собой? Сам хотел, рвался на север. Сам понимал — с дикарями не жизнь, а мучение, хоть и незлые сердца у них… Быть среди эсса? Да наплевать.
— Значит, ты знаком с этими тварями, — задумчиво протянула женщина. — Это может быть любопытно. Следуй за нами.
Огоньку ничего не оставалось, кроме как повиноваться немедленно. Он взглянул на дикарей, пытаясь взглядом отыскать Седого или Белку, и последовал за северянами. Может, и лучше, что Белки не было, сообразил немного погодя. Начала бы рваться за ним… привязчивое существо. Вздохнул — девочка-зверек, а приятно…
У них были такие же грис, как на юге — мохнатые, только все пегие. Северяне велели Огоньку идти рядом, а сами поехали шагом. Скоро выбрались на дорогу — вернее, когда-то это была звериная тропа, чуть расширенная многими всадниками. Через несколько часов женщина приостановила грис, подождала, пока Огонек поравняется с ней. Оглядывала полукровку одновременно презрительно и недоверчиво:
— Что же ты умеешь?
— Я иногда лечил их, — мотнул головой в сторону стойбища.
— И как давно у тебя проявляется Сила?
Врать ему не хотелось, и он сказал чистую правду:
— Так? В первый раз, элья. Я хотел ребенка закрыть, очень — ну, и себя, — он, разумеется, предпочел бы ехать, а не идти, но не считал нужным об этом сказать. В душе поднималось хмурое злое упрямство: я ни о чем не стану просить… никогда больше. И никого.
— Кто вел тебя?
— Никто, — угрюмо откликнулся.
— Природное — открытая Дверь? У полукровки? — она покачала головой. — Это похоже на плохо придуманную небылицу
— Можешь не верить, элья, — еще более хмуро ответил он. — Только кому понадобится вести полукровку?
— Что ж, верно, — уголок узкогубого рта дернулся в усмешке. — Я видела, иначе не поверила бы… Такого не было никогда. Кто твои родители, ты не помнишь?
— Нет…
— Неважно… пока это не имеет значения, — она замолчала. Больше с Огоньком не разговаривали.
Путешествие заняло восемь дней.
Он тоже молчал. К концу уже второго дня пути ноги болели уже так, что шел с видимым трудом. Ступни были изранены камнями и колючками. Пожив с дикарями, привык бродить по лесу босым, привык к отсутствию одежды — но северяне двигались слишком быстро, и не было возможности смотреть, куда наступаешь. Уже к конце первого дня мышцы ныли все, и кости, кажется, тоже, но Огонек упрямо шагал за грис, порой переходя на бег, когда те бежали быстрее. В начале пути несколько раз мелькала мысль — отстать. Он и пробовал, только тот или иной северянин оборачивался мгновенно, словно чуяли. А потом попытки такие потеряли смысл. Племя Седого осталось далеко.
Почти не отдыхали, даже ночью — торопились, верно. На коротких привалах с грис обращались теплее, чем с Огоньком. Ему давали поесть, но в остальном предоставляли себе самому. Только следили, чтоб не ушел от стоянки.
Пару раз они охотились на маленьких оленей — и главная женщина, похоже, была среди всадников не худшей добытчицей дичи. Только разделывать туши она предоставляла другим, и на мертвых зверей смотрела презрительно.
Местность вокруг менялась — лес вытеснили открытые пространства с высокой жесткой травой, дорога становилась неровной — приближались к горам, и порой тропа заметно шла вверх. Эсса переговаривались между собой на вполне понятном Огоньку языке, но смысл фраз ускользал зачастую — больно уж длинно и вычурно. Начав с одного, они незаметно переходили совсем к другому. Впрочем, в собеседники Огонька никто не звал.
Страха он не испытывал, и как-то сам обратился к женщине-предводительнице:
— Элья, почему вы свернули с пути? Хотели кого-то найти вместо меня?
Северянка смерила его холодно-неприязненным взглядом, но отозвалась: