— Нет. Но это мог быть кто угодно. Только не… ты.
Относительно ровные места постепенно сменялись более отвесными; подъемы чередовались со спусками. Высокие деревья незаметно уступили место жесткому кустарнику, а скоро Огонек понял — горы, что все время виднелись дымкой на горизонте, ныне совсем рядом.
Теперь они шли через горные отроги, и время от времени на пути попадались небольшие деревни. Луна, не скрытая деревьями, висела низко — огромная, тусклая, плоская, как кругляшок из речного перламутра. По ночам в скалах раздавался грудной плач ветра — или ставшей ветром души; и никто не стремился утешить ее.
К вечеру предпоследнего дня перед глазами открылась пропасть, через которую вел подвесной мост — хлипкое на вид сооружение, состоящее из натянутых веревок, привязанных к столбам по разные стороны пропасти, и деревянного настила, который прогибался под собственной тяжестью. Ветер раскачивал мост — слегка, но довольно для того, чтобы у мальчишки екнуло сердце.
Огонек тихо охнул. А всадники спешились, и первый из них как ни в чем не бывало повел грис за собой. Животные слегка беспокоились, но, кажется, были привычны.
— Я туда не пойду! — вырвалось у мальчишки, и он ощутил ужас перед высотой, как и на башне. Но там, рядом с оборотнем… там было легче.
— Пойдешь.
Один из мужчин подтолкнул его в спину.
— Я не могу! — отчаянно глядя на невиданное сооружение, он попятился назад.
— Значит, ты упадешь. Не заставляй тащить тебя за шкирку — из-за этого могут выйти неприятности всем.
Огонек закусил губы. Сделал шаг. Потом еще. Двигался медленно, вцепившись в веревочные поручни, стараясь смотреть в небо. И ни в коем случае не вниз. Вспомнил Хранительницу — там было еще выше. Пытался представить, что его поддерживает горячая сильная рука… как на башне. Почти поверил в это, но услышал едва различимый хруст дощечки под ногой.
Огонек не сдержал крика, прыгнул вперед и упал на мост лицом, вцепился в доски руками.
— Ты так и будешь лежать? — донеслось с края обрыва.
Он поднял голову, с ненавистью взглянул вниз, в пропасть, где рос клубящийся кустарник, и пополз по мосту; полз, пока не ощутил твердую землю. С трудом встал. И, поднявшись, упал на траву.
Остальные преодолели мост быстро.
— Я не поверила бы, что у этого слизняка имеется хоть какая-то Сила! — бросила женщина.
— У всех свои страхи! — огрызнулся мальчишка. Он был зол на себя.
И до конца пути угрюмо молчал уже по собственной воле — не из-за того, что с ним говорить не хотели. Деревушки попадались все чаще, и он не слишком удивился, когда сообразил — перед ним не причудливое горное образование, творение ветра и времени, а высеченный в скалах город.
Он уже до того устал, что глаза сами закрывались — даже радоваться окончанию пути не мог.
Северный город ему не понравился — после Асталы. Камень… красивый, надо признать. Порой тусклый, порой искрящийся — светлый, темный, полосатый… уступы бесконечные, ни одной ровной улочки — или от усталости так казалось?
И — трава, растущая из щелей покрывающих дороги и лестницы плит, или просто между камнями. Высокая, низкая, порою на вид и наощупь колючая — или мягкая, словно шерстка новорожденного зверька…
В Астале пахло медом. Здесь — полынью и пылью. Я ведь в другое время в Асталу попал, равнодушно отметил он про себя, а глаза, несмотря на усталость, невольно обшаривали встречных — хоть одну знакомую фигуру искал. Полно… они все остались далеко.
Раздвигая телами и взглядами жаркое марево, полукровку провели через полгорода и, наконец, ввели в прохладную галерею, а после — в зал по широким ступеням. Тут были люди — много меньше, чем на улицах, все больше в сером, но у заметной части их алая кайма украшала туники. Все лица перед взором Огонька сливались в одно большое пятно. Но он все же заметил, что женщина, с которой он приехал, подошла к другой и заговорила, указывая на него.
— Любопытно. Иди сюда, — позвала та — высокая, с длинной толстой косой — такие косы на юге носили мужчины. Только украшали золотыми подвесками, а у этой — кожаный ремешок через лоб, алый, плетеный.
Огонек подошел. Это далось ему трудно, ноги от усталости дрожали и отказывались слушаться.
Женщина смерила его взглядом. Некрасивая, но примечательная острыми чертами и надменным взглядом своим. И голос ее оказался ниже, чем у той, с кем Огонек добрался сюда.
— Как необычно… Знаешь, а ты права, сестра моя. В нем и в самом деле есть нечто, вызывающее интерес. Мне достаточно одного взгляда, хотя попозже я проверю, что полукровка представляет из себя по самой сути своей… — Она дала знак окружающим расступиться, и Огонек оказался в центре широкого круга.
Оглядел их всех и сел на пол, холодный, серой и голубой плиткой выложенный. "Вот не встану… Не могу"…
Женщина лишь усмехнулась. Но стоящие рядом нахмурились. Едва уловимый жест рукой — и мужчина вскинул кисть, радужный осколок вспыхнул перед глазами. Огонек дернулся в сторону, машинально выставил руки, защищаясь.
…Нож-осколок ударился о голубую сферу, возникшую вокруг Огонька, и отскочил, со звоном ударился об пол. Погас. Сфера мерцала несколько мгновений, как показалось подростку — угрожающе. Потом исчезла. Так, как и тогда, при обвале…
Было очень-очень тихо.
— Ши-алли! — хрипло проговорила женщина. — Я поражена… Но как? Почему? — Замолчала, глядя на Огонька, словно на что-то не могущее существовать в природе. Немного справившись с изумлением, проговорила задумчиво: — Он пригодится… весьма пригодится. Уведите… В Ауста… да, пока пусть побудет там. Выделите комнату…
Огонька увели, наконец дали вымыться и переодеться… Он попросил, чтобы волосы ему оставили примерно длиной до середины спины, остальное отрезали — и заплел наспех косу по-южному. Накормили и оставили одного в маленькой комнатке. Вместо дверного полога тут была настоящая дверь — легкая, из сплетенных прутьев; ее заперли на засов. Наверное, даже Огонек мог бы выломать такую дверь — только зачем? Сам рвался на север.
Полукровка огляделся, первым делом заметил кровать. Как раз кровать ему и была нужна; впрочем, и пол сошел бы, лишь бы не холодный. Рухнул на постель и заснул мертвым сном.
Проснулся, ощутив чье-то присутствие.
Рядом стояла девчонка. Примерно на год помладше Огонька, смуглая — но кожа тонкая, почти видно, как кровь под ней бежит; голубоватая жилка на виске… с длинными косами, в узком сиреневом платье без рукавов. Эдакий цветок лесной, всю жизнь росший в тени.
Огонек сел на кровати, протер глаза.
— Здравствуй. Ты кто?
— Я Атали. Моя мать привезла тебя сюда. Я пришла, чтобы поговорить с тобой.
Она смотрела с немного свысока, отстраненно и с любопытством — и любопытство это просвечивало сквозь маску «взрослой». А в ушах ее были серьги — пушистые шарики из белых перьев, на бронзовой цепочке; они качались, но не звенели.
— Скажи, ты в самом деле прошел такой большой путь? Один — по лесам, с юга — через племена дикарей?
— Да.
— Тогда, полагаю, ты не откажешься рассказать о том, что видел… Ведь ты пробыл на юге достаточно долго?
— Да. Был, — меньше всего хотелось рассказывать северянам о юге. Если бы просто любопытными были, а то… словно сколопендру рассматривают, и противно, и страшновато, а тянет взглянуть.
— Расскажи, — девочка уселась на подоконник, обхватив колени руками, — Я много читала, но не видела ни одного — даже в Шема и Уми еще не брали меня. Те, кто наделен Силой Тииу… о них рассказывают одно и то же. Правда, они настоящие чудовища?
— Они… да, они страшные. Те, кто стоит высоко, — нехотя признал Огонек. — А других я толком не видел.
— Ты сумел удивить мою тетю. Она сказала — порой и на дороге можно подобрать полезное, и среди кучки камней отыскать золотое зерно. Правда, что за зерно, она не уточнила, — огорчение плеснуло в голосе.
— Да ну? — передразнил чуть насмешливо. — Тетя — это с косой? Что же, она тут самая главная?