Опустить веки — и думать. Сумерки, быстрые и настойчивые, будто юность. И так же быстро сменяются тьмой.
…Если братишке плохо, не будет никому хорошо на расстоянии полета стрелы… разве что — отпустить его. Это опасно, мало ли что взбредет ему в голову. Но иначе и страх, и боль, и ярость, или что там еще, он выместит на других. И самое худшее — осознает потом, что позволено все. Не раз ловил себя на том, что все чаще вспоминает его ребенком. Невозможный зверек, порой впадающий в бешенство, порой — в шальное веселье… и первое ныне — все чаще, а от второго остались крохи. Тот, полукровка, унес с собой его детство. Даже там, на реке Иска, брат оставался мальчишкой. Он был способен радоваться полету бабочки… а сейчас радость у него вызывает только осознание первенства. — Ты растил из него оружие, — сказал Нъенна несколько позже, узнав, что случилось — и что сказал Хлау. — Не думаешь, что пришло время его использовать? Пока он еще слушается руки? И в тот же день Натиу, мать Кайе, принялась готовить самые могущественные зелья, чтобы уйти в сон и оттуда помочь младшему сыну. Или хотя бы попробовать.
* * *Песня далекого теперь дома еще звенела, будто только-только Этле… нет, Ила закончила петь.
"Я лечу над широкой землей, Над лесами, полями, Над кострами лечу, и слышу песни людей. Долог мой путь — не догнать золотое солнце. Долог мой путь — сколько силы осталось в крыльях?"По горячим пыльным камням катилась тень — черная, живая. Не очень понятно было, кому она принадлежит, зверю или же человеку, слишком быстро произошло превращение. По всему, тень и сама толком не разобралась, кто ее хозяин сейчас — только что был зверь с глянцевым мехом, клыками в полпальца величиной, и вот уже человек бежит по дороге, и лицо у него вполне человеческое.
Тень пролетела мимо охранников, вскинувших было копья и тут же поспешно опустивших, прокатилась вверх по ступеням — и замерла у белого занавеса, окончательно слившись со своим владельцем.
Золотой знак — Рода Тайау. Пришелец — тот, что стоял рядом с пожилым человеком, встретивших близнецов. Что же, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто пожаловал в гости. Посмотрел на его руку, вспомнив тот, напугавший на площади, жест. Странно — кисть человечья, а правильнее бы — звериная лапа.
Айтли трудно было осознать, что тот, о ком с таким страхом и отвращением говорили на в Тейит, вот, едва ли не в шаге от него самого стоит. Ровесник… Такой… обыкновенный, пока не двигается, пока не взглянешь попристальней ему в лицо, непонятное, будто лицо и кошачью морду соединили. Отвратительно…
Северянин и не подумал его приветствовать. Сидел, скрестив ноги. Смотрел настороженно и вместе с тем холодно, стараясь как можно лучше владеть собой.
— Зачем ты пришел?
— Я хожу, где хочу.
— Разве это — твой дом?
Рассмеялся:
— Вся Астала — мой дом!
Мягко прошелся по комнате, склонив голову набок. Наблюдал за добычей.
— Ты в самом деле такой, как о тебе говорят, — обронил северянин.
— И что же? — промурлыкал почти, словно энихи заговорил, плохо обученный это делать. Негромко, и с такой нечеловеческой злобой, что тело Айтли стало холодным.
Айтли отбросил со лба — неожиданно влажного — светлые волосы.
— Уходи.
— Нет, крысенок. Я уйду, когда сам захочу.
Айтли весь подобрался, прислонился к стене и закрыл глаза, намеренно показывая, что не желает видеть оборотня. Горячие пальцы легли ему на горло, прижали артерию. Айтли не двинулся, лишь сильнее сцепил руки. Больно было, потом по шее потекло что-то — вжался затылком в стену.
Только не выдать ему страха… а сердце оборвалось, кажется, и не бьется.
— Прекрати. Ты не можешь убить меня… если не хочешь войны.
— А если о ней я и думаю? — едко проговорил Кайе, отпуская горло Айтли. Северянин стер кровь… и рука айо была в крови. "Он хотел бы меня разорвать на части", — без страха подумалось, но с глухой тоской. И — привычка взвешивать, думать: "Он ненавидит меня, будто я его личный враг. Почему?"
У меня еще вроде как не было врагов, со смешком подумалось. Вот, не пришлось мелочиться — кажется, я сразу отхватил самый большой кусок… Хорошо, что Разрушитель и не посмотрел на сестру там, на площади. Айтли надеялся — зверь и в самом деле не удостоит ее вниманием. Вскинул голову, пытаясь в глазах оборотня прочесть ответ.
Удар, от которого пролетел пару шагов:
— Не смей смотреть мне в глаза!
Блеснувшие белки и зубы, лицо, искаженное яростью — Айтли на миг оцепенел от ужаса, но взял себя в руки. Этому выродку показать свою слабость? Пусть север отдал их чудовищам, но ничто не заставит северянина подчиняться. Если бы хоть немного равны были силы…
Айтли не встал, но сел, как раньше, подобравшись — вновь поднял голову:
— Ты намерен убить меня? Сам?
— Да, — грудным, чуть надорванным голосом: — Не сейчас… Ты им нужен.
— Не зря говорят о вас — жестокие твари.
— Замолчи! — вновь прижал его горло. На этот раз у Айтли вырвался хрип — невозможно стало дышать. Перехватил запястье южанина — словно из небесного железа было оно, такое твердое. Эту руку Айтли не мог сдвинуть с места… ровесник. Прижатый к стене, задыхался, безнадежно пытаясь освободить горло.
Согнулся, закашлявшись, когда Кайе наконец отпустил его.
— Ахатта… — пытался сказать, что глава Совета не допустит смерти заложника. Но кашель рвал легкие, не давая говорить. Кайе положил руку ему на спину — тяжелой рука показалась.
— Трудно дышать? Понимаешь теперь, каково нам из-за вашей норы на севере? Мы задыхаемся так же… и уничтожим вас. Скоро…
— Прекрати… чудовище, — Айтли начала бить крупная дрожь. Юноша, пристроившийся рядом, был лишь на пару сезонов старше… но ничего человеческого в нем не проглядывало. Звериная сила, звериная пластика, и глаза… безумного зверя. Кайе вновь протянул руку, и Айтли напрягся, ожидая продолжения — или худшего. Но айо остановился на середине жеста, поднялся.
— Я приду, северянин. Жди.
"Этле…" — лежа на тюфяке лицом вниз, он пытался услышать биение сердца сестры. "Этле… как ты?" Нежное касание донеслось — услышала. Но тут же исчезла, словно руки соприкоснулись кончиками пальцев, и разъединились не по своей воле.
Сестра была жива и здорова — это он понял. И заснул, успокоенный.
Наутро Этле пришла к нему. Следы на шее увидела сразу.
— Ой… — Айтли вскинул руки, закрыть шею, но зря — девушка как следует рассмотрела руки.
— Кто?! — закричала она.
— Тихо, не волнуйся. Мы просто поговорили с одним из них, — нервно усмехнулся уголком рта. — Такая мелочь не стоит твоего беспокойства.
— Ты… А ну говори быстро, кто посмел к тебе прикоснуться! — взвилась сестричка похуже разъяренной кессаль. — Это наверняка кто-то из их поганого Совета, больше никто сюда не допускается!
— Успокойся, — юноша отошел к окну, выглянул в сад. — Никто не причинил мне вреда; тот, кто пришел, всего лишь… хм. Зверь не умеет вести себя иначе — он даже любовь выражает укусами, тем более раздражение свое. А у южан звериная кровь.
— Если кто-нибудь посмеет тронуть тебя еще раз, я потребую защиты перед всеми, и пусть попробуют мне отказать! — пылко заявила Этле, вскрикнула: — Погоди! — и умчалась к себе. Вернулась с целебным бальзамом, осторожно принялась обрабатывать ссадины — смешно стало, будто Айтли из воды сделан, коснись — и не станет его.