Искусные руки целительницы наложили лубок, потом повязку.
— Оно прилетало… я засмотрелся. Такое красивое. Как дурак… — он и вправду едва не плакал. — Я даже не подумал, что надо поставить щит… А там яма, йишкали!
— Не хнычь, — резко сказала Лиа, а когда мальчишка вскинул на нее изумленные глаза, улыбнулась и взъерошила его волосы. — С кем не бывает. Вряд ли тебя с позором отправят обратно.
По возвращении усталую женщину поджидала неожиданность — велено было явиться к Лачи. Настолько необычно это звучало, что женщина не знала, что и подумать. Посидев немного, чтобы ноги перестали гудеть, выпила разведенные в воде несколько капель медовой полыни и отправилась, куда приказали.
Встретили ее ласково, что сразу сняло опасения — ну, дурного слова не услышать от Лачи. Только вот Ила, в юности бойкая, резвая, присмирела изрядно, пожив с детьми его бок о бок…
— Гонец рассказал мне, что на плато, где ты была, снова наведались "перья".
— Да, эльо, — целительница задумалась. — Они не тронули никого.
— Это мне тоже известно. Что же, я больше не могу тебе позволить подвергать риску собственную жизнь. Теперь ты нужна здесь, в Тейит. — Заметив недоуменно приподнятые брови ее, добавил:
— Ты не привыкла, что распоряжения отдаю я, а не Лайа?
— Ты имеешь на это право…
— Не только право, целительница, — сказал он приветливо. — У нас с Лайа полное единодушие, как и всегда, как и должно. Мы хотим поручить тебе мальчика — он почти взрослый, но сущее дитя по уму.
— Он… не в себе?
— Что ты, он совершенно нормальный подросток, — к концу краткого рассказа выражение настороженного сочувствия сменилось у Лиа живым интересом.
— Но почему я, эльо? Я не лучшая целительница Тейит…
— Ты достойна многих лестных слов, но сейчас подумай о другом. Подумай, можем ли мы приставить его к самому занятому! А тебе стоит отдохнуть — ты заслужила отдых. И попутно поучишь его своему мастерству…
Женщина согласно склонила голову.
Когда Лиа ушла, Лачи очень серьезно посмотрел ей вслед — и смотрел, пока полог не перестал качаться.
— Неважно, на самом ли деле он ей внук. Узнает его получше — примет с радостью. У мальчика должно быть все, моя дорогая. — И особенно подчеркнул: — Все. У него Сила юга, но он должен полюбить север.
Фигурка в платье из серой хлопковой ткани, так сшито, что руки закрыты чуть не до локтя. Маленькая хрупкая женщина, лицо все в мелких морщинках. Но они не портили женщину, как небо не портят облака.
— Подойди, — она поманила Огонька всей ладонью, улыбнулась. Но глаза ее — чуть запавшие и очень ясные, светло-голубые, оглядели мальчика чрезвычайно внимательно.
– Меня зовут Лиа, малыш. Я буду тебя учить.
От незнакомки исходило тепло… едва ли не впервые на мальчишку смотрели не просто приветливо, а так… по-домашнему. Он зверенышем себя почувствовал — уткнуться носом в теплый бог, забыть все невзгоды… Даже слезы на глаза навернулись.
Одернул себя — северяне хорошие, может быть — но чужие. Только неразумный птенец слепо мчится за первым увиденным существом, безоговорочно признавая в нем свою мать.
Лиа поселили неподалеку — достаточно было сделать полсотни шагов, чтобы оказаться у входа в ее жилище. Другие целители жили в противоположном крыле — на вопрос Огонька, почему ей велели покинуть домик и перебраться сюда, она лишь пожала плечами. Впрочем, домик ей никто не запретил навещать — побывал там и Огонек. Подивился бедности обстановки — даже циновки на полу старые, с блеклым рисунком. А ведь уважают целительницу… Спрашивать постеснялся — в чужое имущество лезть некрасиво.
Ровесников полукровки среди обитателей Ауста не было — тут жили целители и доверенные слуги без семей. Впрочем, порой тут появлялись и юные обитатели каменного города — дети Серебра и Меди, и даже видел детей соправителей — из окна.
Через какое-то время знал, что коренастый круглоголовый мальчик заметно младше Огонька — сын Лачи, Куна, а тонкошеий, медлительный Шили с ресницами-опахалами — отпрыск Медной ветви.
Мог бы заговорить, оклик услышали бы — но каждый раз терялся, не в силах сообразить, с чего начинают знакомство.
День его поначалу был очень простым — с утра ему приносили поесть, и после он свободно бродил по городу; теперь тоже бродил, но сопровождая Лиа и стараясь помочь, а заодно научиться чему-нибудь; к вечеру обязательно возвращался и уже не покидал Ауста, пытаясь читать.
Огонька постоянно навещала Атали. Поначалу девочка раздражала его своей неспособностью понимать простейшие вещи, если те отличались от вбитого ей в голову с рождения. Но потом привык. Атали была все-таки не глупа, и, хоть обидчива, первая приходила мириться. А обижалась она частенько. Снова и снова расспрашивала о жизни южан — Огонек уже взмолиться был готов, он устал говорить, что прожил у них от силы две луны — и не упускала случая вернуть возмущение ими. Да если бы свое… Бесконечные девчонкины "Лайа считает, аньу правильно говорила…" досаждали хуже зудения комара над ухом.
— Ну скажи, чем они насолили тебе? — не выдержал он однажды. — Ты прямо как… пересмешник: чужие слова, а в голове пусто!
Атали расплакалась, а потом сказала с достоинством:
— Странные речи от человека, который недавно жил в лесу, а теперь считает правильным ругать порядок, не в силах понять его!
— Вот дурочка! — злясь, он всегда переходил на южный диалект, да и выражения не слишком подбирал. — Порядок! Да чем лучше южного?! Что, у вас обожают полукровок? Что, Лайа твоя с радостью уступит место северянке, лишенной Силы?
— Зачем? — испугалась Атали.
— А разница-то какая? Кто выше стоит, тот и прав…
— Те, кто сильнее — более мудрые. Они направляют и оберегают… Если же все окажутся одаренными одинаковой Силой, мы увидим лишь тень настоящих людей. Не окажется истинно способных вести, понимать суть Мироздания и слова его. Равновесие…
— Тьфу. Мироздание… на юге говорят о защите. Убивают детей из жалости! — это вырвалось прежде, чем успел подумать. Никому не хотел говорить, и вот, все же не удержался.
— Какой ужас! — Глаза девочки распахнулись. — Чудовищно!
Огонек сообразил, что сморозил глупость, и попытался быть справедливым:
— Знаешь, а он был лучше тебя — он пытался им хоть как-то помочь, пусть даже так! А не говорил о справедливости и равновесии!
— Ты это серьезно? — теперь Атали смотрела на Огонька с ужасом. — Убийца детей лучше меня??
Огонек вздохнул и опустил голову.
— Тогда я так не считал.
— А теперь?
— А теперь… Да отстань ты! — сказал он с досадой, неожиданно грубо. То, что было потом — разговор в лесу и у гейзера — не стоило открывать никому.
Атали повздыхала, отвернувшись к окну, но, заметив, что Огонек уткнулся в очередной свиток, обернулась и сказала неожиданно для полукровки:
— Я хотела бы уметь лечить. — А что ты умеешь? — буркнул он, глядя искоса, попутно изучая рисунок — карту. — Ты все равно не увидишь… Я никогда не сделаю ничего видимого, но я могу… узнавать прошлое, ставить Пологи, дарить сон… — А, ты уканэ? — Да. — Это все несерьезно. — Неужто?! — злясь, она становилась очень красивой. Но полюбоваться Огонек не успел — его скрутила липкая, тошнотворная волна ужаса. Хотелось спрятаться под кровать… нет, еще хуже — прорыть нору в земле… — Ну как, понимаешь теперь? — слегка покровительственно произнесла Атали. — Ну… да, — промямлил, приходя в себя. — И что вы такие можете еще? Только не показывай на мне! — прибавил поспешно. — Очень редко, но рождаются те, кто может предвидеть будущее. А Лайа — одна из немногих — умеет читать память и мысли. — Но другие… кому такое понравится? Вас должны ненавидеть! — А нас и не любят куда больше айо, — серьезно произнесла она. — Только уканэ рождаются редко, и сильных среди них — мало. Те, про кого знают, носят серебряные браслеты — замкнутое само на себя серебро не дает возможности пользоваться Силой… Только высшие свободны. — Но они могут… подчинить своей воле всех! — Нет. Это редкий дар. Обычно все, что может и сильный — воздействие временное. Личность стереть и переделать нельзя… разве что запечатать память, — Атали покосилась на Огонька. Тот кивнул, внимательно слушая. — Около ста сорока весен назад родилась девочка… о ней до сих пор говорят с ужасом. Она была… чудовищем. Она могла переписать личность человека вчистую… — Хмыкнула: — Да, тебе есть с чем сравнить: тот, у кого ты жил на юге, точно такое же чудовище, только он айо. — Ну… с ней-то что было? — вернулся к прежнему Огонек. — Она играла со своим даром, толком не умея им пользоваться… но была слишком неосторожна. Поэтому ее смогли убить — в девять весен. До сих пор Сильнейшие вздрагивают при попытке представить, как могло бы сложиться, окажись у девочки опытный и хитрый наставник. Даже родители ее были рады смерти дочери… а вот почему живет тот, на юге? Неужто им нравится сидеть у жерла проснувшегося вулкана? — Отстань, не знаю, — с досадой, и спросил: — Уканэ — это женский дар? — Не только, но женщин больше. Ведь тот, у кого ты жил до юга, был мужчиной. — Ну хорошо… А кто мешает нескольким уканэ сговориться и подчинять своей воле исподволь? — И такое было. Еще в Тевееррике… Плохо закончилось, и не только для зачинщиков. Пойми, обладающий достаточной Силой чувствует, когда подвергается чужому воздействию. Другой вопрос, что не всегда может этому противостоять. Но если вдруг — сможет? Тот, кто пытался, уканэ — считай, выдал себя. — Щит, — вполголоса проговорил Огонек. — То есть? — Щит от чужой Силы… надо уметь им пользоваться… — Тебе — не надо. Ши-Алли охраняет тебя сама…